Сердце ледяного Дракона

Глава 2: Приговор Крови

Тишина, в которую я вошёл, была иного качества. Не та гробовая, потрясённая тишина двора, а тяжёлая, густая, как расплавленный металл. Она исходила от него. От боярина Евгения Игнатьева, моего отца, который стоял у массивного стола из черного дуба, спиной ко мне, глядя в пылающий камин, в котором сгорало не дерево, а куски какого-то светящегося минерала. Жар здесь был сконцентрированный, целенаправленный, как в горниле.

Но моё внимание невольно притянули стены. Кабинет отца — это святилище его побед. И здесь не было картин или гобеленов. Здесь были шкуры.

Ледяных троллей.

Да-да, пусть мир у нас и современный, но с призраками прошлого. Так получилось просто. Да и бояре хорошо так вцепились в свои почетные звания, вот и вся эта старомодность никуда не девается с горизонта.

Так о чем мы? Ах, да…

Шкуры покрывали стены от пола до потолка, огромные, синевато-белые, местами прожжённые дочерна. Их грубая шерсть, каждая волосинка длиной в ладонь, была запорошена вечным инеем, не таявшим даже в этой жаре. Чудовищные головы с пустыми глазницами, из которых когда-то светился морозный свет, теперь смотрели в никуда, а их оскаленные пасти с кинжаловидными клыками были навеки скованы. От некоторых всё ещё веяло леденящим холодом, неким эхом их утраченной мощи, пробивающимся сквозь пламенную ауру комнаты. Это были трофеи. Доказательство силы нашего рода, побеждавшего стихию льда своей огненной сутью.

И каждый из них был укором. Молчаливым, зловещим, обращённым прямо ко мне. Да уж, то еще наказанице…

Я стоял на пороге, не смея сделать шаг внутрь. Воздух был обжигающим для горла, но внутри меня, в ответ на этот жар и на эти пустые взгляды, поднималась волна того самого тихого, чужеродного холода. Я сглотнул, пытаясь его подавить.

Отец медленно обернулся. Его лицо, обычно выражающее лишь решимость или гнев, сейчас было каменной маской. Угли в его глазах тлели приглушённо, но от этого становилось только страшнее. Он не сказал ни слова. Просто поднял руку и медленно, с убийственной театральностью, провёл ладонью перед собой, указывая на стены. На шкуру одного тролля, чью грудную пластину прошивал гигантский обугленный шрам. На другого, у которого рога были расплавлены в причудливые сосульки. На третьего, пятнистого, с морозными узорами на шкуре, которые странно напоминали тот самый рисунок чешуи на моём бокале.

Его жест говорил сам за себя: «Вот чего мы добивались. Вот кого мы побеждали. Вот что есть сила Игнатьевых».

Затем его рука опустилась. Указательный палец, прямой и неумолимый, как клинок, повернулся и нацелился прямо на меня. Он не тронулся с места. Просто указал со шкур ледяных чудовищ на своего сына, то есть меня.

В этом молчаливом жесте было всё: недоумение, презрение, и самое горькое — отождествление. В глазах отца в этом пространстве, наполненном следами его побед над холодом, я стал тем, с кем он сражался всю жизнь. Не сыном. Не драконом. Ярлыком. Проблемой. Живым воплощением того, что должно было быть повержено.

Во рту пересохло. Холод внутри сжался в тугой, болезненный шар где-то под рёбрами. Я хотел опустить взгляд, но не мог. Его палец, горящий в воздухе, словно раскалённый докрасна прут, приковывал меня к месту.

И тогда он, наконец, заговорил. Но голос отца не гремел. Он был тихим, ровным и от этого пронзительно-острым, как тончайшая стальная проволока, впивающаяся в сознание.

— Закрой дверь, Николас.

Я механически толкнул дубовую створку. Глухой щелчок замка прозвучал, как приговор. Теперь мы были одни. Только он, я и призраки побеждённых ледяных тварей на стенах.

Он прошел к своему креслу, не приглашая меня садиться. Его массивная фигура заслонила камин, и я на миг оказался в тени, что было странным облегчением.

— Объясни, — сказал он. Одно слово. Не «как ты это сделал». Не «что это было». Просто «объясни». Как будто я совершил не спонтанный акт отчаяния, а продуманное преступление.

— Я… — мой голос сорвался, стал сиплым. Я сглотнул, пытаясь собраться. Холодный шар под рёбрами пульсировал. — Я не знаю, отец. Я просто… сжал бокал.

— Не знаешь? — он наклонил голову, и тлеющие угли в его глазах вспыхнули ярче. — Ты стоял среди пламенного рода, среди праздника чести и силы. Ты видел триумф брата. И в этот момент в твоей руке рождается… это. — Он не стал называть это льдом. Словно это было слишком грязным, слишком постыдным. — И ты утверждаешь, что не знаешь?

Это был не допрос с вопросами. Это была хирургическая операция. Холодное, методичное вскрытие.

— Я не хотел… — начал я, но он перебил меня, даже не повысив тона.

— Чего ты не хотел, Николас? Не хотел привлечь внимание? Не хотел омрачить день брата? Или, может, ты именно этого и хотел? — Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его взгляд изучал меня, будто шкуру на стене. — Может, в тебе говорит зависть? Злоба? Желание доказать, что ты… особенный? Даже если эта особенность для нас уродство?

Каждое слово било точно в цель, раня глубже любого крика. Он не спрашивал о сути явления. Он спрашивал о моих мотивах, заранее предполагая в них нечто низкое, порочное.

— Я не злорадствую, — выпалил я, и в голосе впервые прозвучала надтреснутая нота. — И я не считаю себя… уродцем. Я просто… я не такой, как вы.

Последние слова повисли в воздухе, смелые и опасные. Отец замер. Тишина снова сгустилась, наполненная шипением пламени в камине и тихим, едва слышным потрескиванием инея на шкурах.

— «Не такой, как мы», — повторил он медленно, растягивая слова. — Ты говоришь это с вызовом? Считаешь ли ты себя проклятием, насланным на наш род? Или, может, избранным? — В его голосе прозвучала ледяная насмешка. — Тот, кто несёт в дом Игнатьевых не пламя, а холод? Тот, кто оскверняет саму суть наших традиций?

Он встал. Его тень снова накрыла меня, но на этот раз я не отступил. Внутри что-то затвердевало. От его слов, от его взгляда, от этого удушающего жара, который пытался выжечь во мне всё, что не было похоже на них.