Сердце ледяного Дракона

Глава 3: Урок Ожога

Дверь в Родовую Кузницу была не из дерева. Это был гигантский щит из черного вулканического стекла, обрамленный стальными полосами, раскаленными докрасна от внутреннего жара. Перед ней, в узком каменном кармане, воздух колыхался, как над раскаленной сковородой. Я стоял, чувствуя, как пот мгновенно выступает на лбу и тут же высыхает, оставляя на коже соленую, жгучую корку.

Рядом, прислонившись к стене, сияя самодовольством, стоял Мирон.

— Ну что, младший? — его голос был сладок, как пережжённый сахар. — Добрался до врат преисподней? Не бойся, внутри всего лишь… домашний уют. По-нашему.

Он ленивым жестом указал на дверь. За ней слышалось глухое, мерное бульканье — пульс магмы. И шипение. Постоянное, злое шипение раскаленного металла, опускаемого в воду.

— Отец велел, — сказал я глухо, не глядя на него. Каждый мускул в моем теле был напряжен, готовясь к аду.

— Велел, велел, — протянул Мирон, оттолкнувшись от стены и сделав пару шагов ко мне. От него пахло серой и мощью. — И я здесь для того, чтобы проследить за исполнением. Чтобы ты, чего доброго, не сбежал в свою ледяную норку. Входи. Осваивайся.

Он не насмехался открыто сейчас. В его тоне была та же отстранённая, методичная жестокость, что и у отца. Я был проектом. Неудачным. И его задачей было втолкнуть меня в печь переплавки.

Я глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие. Сжав зубы так, что челюсти свела судорога, я упёрся ладонями в массивную рукоять щита-двери. Металл был настолько горяч, что кожа на мгновение прилипла к нему с тихим шипением. Я зашипел от боли и с силой отдернул руки, оттолкнув дверь плечом.

Волна жара ударила мне в лицо, сбила с ног. Я споткнулся о высокий порог и вкатился внутрь.

Ад. Это было единственное слово, которое характеризовало всё вокруг.

Кузница была огромным куполообразным залом, высеченным прямо в скале над разломом. В центре зияла яма, откуда бил фонтаном жидкий, ослепительно-оранжевый огонь — неугасимое сердце вулкана. Воздух дрожал и плавился. Своды купола были покрыты слоями копоти и сталактитами застывшей лавы. По стенам стояли наковальни из темного камня, и на одной из них сейчас работал старший кузнец, молот которого с каждым ударом высекал снопы искр, яркие, как маленькие звёзды.

Но мое внимание привлекло не это. На специальной тренировочной площадке, огороженной низким барьером из огнеупорной глины, происходило действо. Несколько молодых драконов, чуть старше меня, тренировались под присмотром наставника. Они не просто метали огненные шары. Они творили.

Один, с лицом, искаженным концентрацией, вытягивал из пламени в ладони тонкую, извивающуюся нить и сплетал из неё светящуюся трёхмерную решетку — «огненную геометрию», основу для сложных заклинаний. Другой создавал волну контролируемого жара, которая катилась перед ним, не сжигая камень, но заставляя его светиться изнутри. Точность. Контроль. Игра. Это была демонстрация мощи, доведенной до изящества.

Их наставник, увидев меня, кивнул в сторону маленькой отдельной ниши, выдолбленной прямо в скале рядом с жерлом. Там не было ни изящества, ни игры. Там на грубом каменном пьедестале лежал один-единственный, тлеющий уголёк.

— Место для новичка, Николас, — донёсся голос наставника сквозь гул. — Твоя задача на сегодня — удержать его тление. Не дать потухнуть. Впусти в него своё дыхание, свою волю. Это основа основ. С неё всё начинается.

Мирон, последовавший за мной, фыркнул. Он стоял на безопасном расстоянии, скрестив руки на груди, наблюдая. На его лице играла презрительная усмешка.

Я, спотыкаясь, подошёл к нише. Жар от жерла был здесь невыносимым. Воздух выедал глаза, дышать было нечем. Каждый вдох обжигал слизистую, как грубая наждачная бумага. Одежда мгновенно пропиталась потом и стала тяжёлой, липкой. Я чувствовал, как моя внутренняя, холодная сущность сжимается в крошечный, испуганный шарик где-то в глубине грудной клетки, пытаясь спрятаться.

Я протянул дрожащую руку к угольку. Тот, тускло красный, казался таким безобидным на фоне буйства пламени вокруг. Но когда мои пальцы сомкнулись вокруг него…

Я ощутил боль.

Резкую, пронизывающую. Она оставляла не просто ожог. Это было как будто само пламя, сама стихия жара, впивалась в мою плоть, пытаясь найти внутри что-то родственное, и не находя, зверело. Уголёк не желал слушаться. Он холоднел под моим прикосновением, его краешек начал чернеть, покрываясь пеплом.

— Дыши, глупец! — крикнул наставник. — Напитай его! Ты гасишь его!

Я попытался. Собрал волю, представил, как из моей груди вырывается тепло, как у всех остальных… Но оттуда вышел только холод. Панический, инстинктивный холод, который являлся ответом на агрессию среды. Уголёк потух окончательно, превратившись в чёрный безжизненный комок.

Со стороны тренировочной площадки донёсся сдержанный смешок. Мирон не смеялся. Он смотрел с откровенным брезгливым разочарованием.

— Снова, — сухо сказал наставник, и слуга металлическим пинцетом положил на пьедестал новый раскалённый уголёк.

Я сжал зубы до хруста. Слёзы, мгновенно испаряясь, текли по моим щекам. Я снова протянул руку. Снова боль. Снова чёрный пепел.

Это продолжалось бесконечно. Каждый потухший уголёк был маленьким поражением, насмешкой, подтверждением моей ущербности. Жар давил на меня физически, как тяжёлая плита. В ушах звенело. В глазах плыли круги. Я чувствовал, как сознание начинает уплывать, уступая накатывающей тошноте и желанию просто рухнуть на раскалённый пол и позволить этому аду поглотить меня.

А Мирон наблюдал. Молча. Его присутствие было хуже любых насмешек. Он был свидетелем моего краха. И этим всё было сказано.

А часы… часы, проведенные в нише, слились в одно сплошное, болезненное пятно. Тогда я уже не чувствовал отдельных ожогов на пальцах, ведь они слились в одну пульсирующую, огненную боль. Голова раскалывалась от жары и унижения. Передо мной лежала уже дюжина почерневших и мертвых угольков. Наставник давно махнул на меня рукой, переключившись на способных учеников. Но Мирон оставался. Он стоял, прислонившись к стойке с инструментами, и наблюдал. Его молчание стало хуже любых слов. Оно говорило: «Смотрите все. Вот он. Предел. Дно. Бесполезность».