Сердце ледяного Дракона

Глава 5: Архив Холодных Снов

Сон не шёл. Он бежал от меня, как живые тени от пламени. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставали они: искажённое яростью лицо отца, узор папоротника на руке Мирона, полные слёз глаза матери. И её слова. Они жгли изнутри ледяным огнём, куда более страшным, чем жар кузницы.

Я лежал на кровати, уставившись в темноту потолка, где трепетало отражение далёких огненных водопадов. Рука, которую она пыталась исцелить, лежала на груди, и я всё ещё чувствовал призрачное, отскакивающее тепло её дара. И свой ответный холод. Безмолвный, непреодолимый барьер.

Во мне что-то булькало и просилось наружу. Не плач. Не крик. Тихий, настойчивый зов. Похожий на тот хрустальный звон в душе, но теперь в нём слышалась не только тоска, но и вопрос: что я?

Проклятие? Ошибка? Или… или что-то ещё? Что-то, о чём не знал даже отец с его трофеями ледяных троллей?

В голове, словно назойливая мошка, закружилась мысль о дяде-архивариусе. Леонид Игнатьев. Человек, который знал о нашем роде всё и даже больше. Чья жизнь была посвящена пыльным свиткам и запретным знаниям. Его архив, Запретная Библиотека, куда не ступала нога кого младше столетнего возраста и не имеющего особого разрешения Совета Старейшин. Там, наверное, были ответы. На всё. В том числе и на… на таких, как я.

Мысль была безумной. Самоубийственной. Но она упала на благодатную почву отчаяния и того самого, бунтующего холода внутри. Я больше не мог просто ждать. Ждать следующего унижения, следующего приговора. Если я — монстр, я хотел знать, какого именно вида. Если я — ошибка, я хотел увидеть чертежи.

Я встал. Пол под босыми ногами был прохладным. В темноте, не зажигая света, я нащупал самую тёмную, самую невзрачную одежду — простую рубаху и штаны из грубого льна. Дверь моей комнаты теперь запиралась только изнутри — отец, видимо, счёл, что после скандала я и сам не посмею высунуть нос. Как же он ошибался.

Я знал расписание ночной стражи. Знал те двадцать минут между вторым и третьим обходом, когда коридоры у библиотечного крыла пустели, а единственный старый стражник у дубовых дверей архива клевал носом, убаюканный жаром, что вечно исходил оттуда.

Я вышел, прильнув к стенам. Замок спал, но спал беспокойно, по-драконьи: храп здесь больше походил на лёгкий рокот, а из-за некоторых дверей струился свет и слышалось потрескивание пламени в каминах. Я был тенью среди теней, и мой холод, моя природная невыразительность, сейчас стали моим лучшим союзником. Я сливался с прохладным камнем, с тёмными углами.

Дубовые двери архива, украшенные резными драконами, изрыгающими пламя, были огромны. Перед ними, на грубо сколоченном табурете, действительно сидел и дремал старый воин, обложившись подушками — защита от вечного жара из-за двери. Ключи висели у него на поясе. Я затаил дыхание, прижавшись к колонне в десяти шагах от него. Время текло мучительно медленно. Наконец, его голова упала на грудь, и дыхание стало размеренным и громким.

Я подкрался, как призрак. Мои пальцы, холодные и ловкие, развязали петлю на его поясе, и тяжёлое, железное кольцо с ключами бесшумно съехало мне в ладонь. Я отступил назад. Он не шелохнулся.

Сердце колотилось где-то в горле, но его стук был глухим, далёким. Я вставил самый большой, черный ключ в массивный замок. Он провернулся с тихим, масляным щелчком, который прозвучал для меня громом.

Я надавил на дверь. Она поддалась неохотно, и на меня сразу же хлынул поток воздуха.

Это был не просто жар. Это было пекло. Воздух, намеренно прогретый до невыносимых температур, чтобы сохранять хрупкие пергаменты от сырости и, как я позже понял, чтобы ни у кого не возникло желания задерживаться здесь надолго. Он ударил мне в лицо, как кузнечный мех, выжигая глаза и горло. Я подавил кашель, чувствуя, как внутри всё съёживается и плавится от этого вторжения.

Я проскользнул внутрь и прикрыл дверь. Тьма была абсолютной, густой и горячей, как в горниле. Но через мгновение вдалеке, по стенам, с шипением вспыхнули факелы. Автоматические, зачарованные на реакцию на движение. Они горели не обычным огнём, а ослепительно-белым, магическим пламенем, которое не коптило и давало нестерпимый свет. Я зажмурился.

Пол был устлан тёмными, огнеупорными плитками, по которым струился волнами горячий воздух. Стеллажи, уходящие в темноту, были чёрными, отлитыми из того же вулканического стекла. И повсюду лежали, стояли, висели знания. Свитки в жаропрочных футлярах, каменные таблички, испещрённые рунами, книги в переплётах из шкур неуязвимых к огню саламандр.

Я сделал шаг. Потом другой. Жар обволакивал меня, пытаясь просочиться сквозь поры, выжечь изнутри. Моё дыхание стало прерывистым. Но я шёл, вглядываясь в надписи на полках: «Летописи Великих Извержений», «Генеалогия Огненного Крыла», «Тактики против Порождений Магмы»… Ничего о холоде. Ничего о льде. Только пламя, сила, мощь.

Я шёл глубже, в самое сердце пекла. И тут я заметил нечто странное. Факелы, мимо которых я проходил, начинали вести себя не так. Их белое, ровное пламя начинало мерцать. Сначала едва заметно, потом сильнее. Оно не гасло, нет. Оно будто затуманивалось, становилось менее яростным, менее… горячим. Воздух вокруг них терял свою дрожащую, раскалённую плотность. Я остановился, глядя на факел прямо передо мной. Его пламя колыхалось, и в его свете я увидел, как от моего собственного тела в этом адском мареве поднимаются лёгкие, почти невидимые струйки… не дыма. Инея. Микроскопические кристаллики льда, мгновенно испаряющиеся, но меняющие среду вокруг.

Я был антитезой этому месту. Моё присутствие нарушало его фундаментальный закон — закон жара. И архив отвечал на это дрожью.

И тогда мой взгляд упал на узкую, почти незаметную щель в стене между двумя стеллажами. Над ней не было таблички. Но перед ней на полу лежала плитка другого оттенка — синевато-серого, как пепел после мороза. И факел рядом с этой нишей горел слабее всех, его пламя было не белым, а каким-то болезненно-голубоватым.