Сердце ледяного Дракона

Глава 6: Подарок-Оскорбление

Они пришли за мной на рассвете. Не слуги. Гренадеры отца, в полном обмундирование, их лица скрыты под опущенными забралами, от которых веяло жаром раскалённого металла. Ни слова. Просто вошли, встали по бокам и жестом показали: «Иди».

Отказываться было бессмысленно.

Они привели меня не в кабинет отца. И не в тронный зал. Они провели меня через главный внутренний двор, где уже толпились члены семьи, старшие воины, приближённые бояре. Все в парадных одежда и с каменными лицами. Стояла неестественная звенящая тишина, нарушаемая лишь рокотом водопадов. Это была не частная беседа. Это был публичный акт. Показательная казнь духа, если не тела.

В духе главы боярской семьи…

В центре двора, на небольшом возвышении из чёрного базальта, стоял Евгений Игнатьев. Рядом с ним, с перебинтованной рукой, с лицом, сияющим холодным торжеством, стоял Мирон. И дядя Леонид, с хищным любопытством наблюдавший за происходящим.

Меня подвели к самому подножию возвышения. Я стоял, чувствуя на себе сотни взглядов. Колючих, осуждающих, любопытных. Алисы среди них я не увидел.

Отец посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни гнева, ни даже разочарования. Была лишь ледяная, практическая решимость.

— Николас Игнатьев, — его голос, усиленный магией или просто силой воли, прокатился по двору. — Твоё поведение, твоя… природа, стали источником раздора и угрозой гармонии рода. Твоё присутствие оскверняет священные для нас стихии. Но кровь моя, как ни крути, течёт в твоих жилах. И я, как глава рода и как отец, несу ответственность за тебя. Даже за такую… аномалию.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание зрителей. Потом кивнул одному из оруженосцев. Тот поднёс небольшой ларец из тёмного, полированного дерева. Отец открыл его.

Лежащий внутри артефакт даже на расстоянии излучал волны сконцентрированного сухого жара. Это был браслет. Массивный, грубоватой работы, выкованный, казалось, из самой сердцевины вулкана. Металл был тёмным, почти чёрным, но по его поверхности бежали оранжевые прожилки, как по остывающей лаве. А в центре, в гнезде из стилизованных языков пламени, пульсировал рубин размером с голубиное яйцо. Он не просто сверкал. Он горел изнутри, как крошечное, пойманное в ловушку сердце.

— Это Обруч Покорности, — торжественно провозгласил отец, беря браслет из ларца. — Артефакт древних кузнецов-магов. Он призван усмирять буйные и дикие силы, направляя их в нужное русло. Обуздывать хаотичную природу. Он поможет тебе, сын мой. Поможет обрести контроль. Или… — он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то неумолимое, — …научит смирению.

Он спустился с возвышения и подошёл ко мне вплотную. От браслета исходил жар, от которого воздух над ним дрожал. Я невольно отступил на шаг, но гренадеры сзади жёстко зафиксировали меня на месте.

— Протяни руку, Николас, — приказал отец. Его голос не оставлял выбора.

Я медленно, будто сквозь воду, поднял правую руку. Ладонь была влажной от холодного пота. Отец взял мою руку выше запястья. Его прикосновение было обжигающим. Он поднёс раскрытый браслет к моей коже.

В тот момент, когда раскалённый металл коснулся меня, мир взорвался болью.

Это не был ожог. Это было нечто гораздо хуже. Внутренние шипы, невидимые глазу, с хрустом выдвинулись из внутренней поверхности обруча и впились мне в плоть. Они были не просто острыми. Они были живыми от жара. Каждый шип вонзался, как раскалённая игла, и начинал качать внутрь меня волны сконцентрированного, агрессивного тепла. Это была магия, направленная не на разрушение тела, а на подавление сути.

Я зашипел. Невольно. Глухо. Моё тело затрепетало, пытаясь вырваться, но железная хватка отца и гренадеров была неумолима. Браслет сомкнулся вокруг моего запястья с тихим, зловещим щелчком. Рубин на нём вспыхнул ослепительно-алым светом.

И тогда началось самое страшное.

Тот внутренний холод, моя тихая, ледяная сущность, что только начинала осознавать себя, встретилась с прямой атакой. Жар шипов проникал внутрь, неся не боль, а команду:

«Утихни. Усни. Прекрати!».

Моё собственное «я», моя холодная сердцевина, сжалась. Не от страха. От невыносимого, враждебного давления. Она сжалась в тугой, невероятно болезненный комок где-то глубоко в груди, под самым сердцем. Комок льда, который теперь ранил меня изнутри, впиваясь острыми гранями в ткани души. Дышать стало невозможно. Каждый вдох обжигал лёгкие, но внутри при этом бушевала ледяная буря паники и сопротивления.

Я стоял, согнувшись уже пополам, давясь беззвучными рыданиями, держась за руку с пылающим на ней обручем. Слёзы, едва выступив на глазах, мгновенно высыхали от жара, исходящего от артефакта. Я чувствовал, как связь с тем тихим, ледяным резервуаром силы внутри меня истончается, прерывается этим алым, жгучим рубином. Меня не просто наказывали. Меня переделывали. Душили саму мою природу.

Отец отпустил мою руку. Я рухнул бы на колени, но гренадеры удержали меня на ногах.

— Носи его, — раздался сверху голос отца. Он уже снова стоял на возвышении, глядя на меня, как на завершённый эксперимент. — Носи, пока не научишься дышать пламенем, как подобает Игнатьеву. А не этим… холодным пыхтением. Обруч будет твоим учителем. И твоей защитой от тебя самого.

Я поднял голову. Сквозь пелену боли и унижения я видел его лицо. Холодное. Удовлетворённое. Видел торжествующую усмешку Мирона. Видел равнодушные или злорадные взгляды толпы.

И в тот момент, сквозь жгучую боль и сдавленный холод в груди, во мне родилось нечто новое. Не отчаяние. Не покорность. Глухая, чёрная, ледяная ярость. Она была тише пламени. Глубже. И, возможно, куда опаснее.

Обруч жёг мою плоть, пытаясь сжечь мою душу. Но он лишь загонял холод внутрь, спрессовывая его в алмазную твёрдость. Я посмотрел на пылающий рубин на своём запястье. Он пульсировал в такт моему сдавленному сердцебиению. Это было ошейник. Клетка.