Сердце Обсидиана

Глава 1

Ранние часы Дома Аэрон принадлежали теням, и в этих тенях Ликорис чувствовала себя наиболее комфортно. До того как первые лучи рассветного солнца коснулись верхушек древних деревьев, окружавших поместье, до того как золотистоволосые обитатели Дома проснулись, Ликорис уже была на ногах. Ее комната, маленькая и скромная под самой крышей, всегда оставалась в полумраке, что идеально соответствовало цвету ее волос, черных, как вороново крыло, и глазам, напоминающим отполированный обсидиан.

Она двигалась почти бесшумно, словно сама тень, что стало привычкой, выработанной годами служения в собственном доме. Спускаясь по скрипучим служебным лестницам, Ликорис направлялась на кухню. Ей предстояло разжечь очаг, нарезать травы для завтрака, отмерить муку для выпечки — те же обязанности, что и у любой другой прислуги. И, что удивительно, эта рутина не тяготила её. В тишине дорассветных приготовлений, когда весь дом ещё спал, Ликорис находила своеобразное умиротворение. Здесь не было осуждающих взглядов, шепота за спиной или принуждения быть той, кем она не являлась. Только запахи свежей выпечки, потрескивание огня и редкое пение ранних пташек за окном. Это был ее мир, простой и предсказуемый, где она могла быть собой, несмотря на то, что это “собой” было проклятием для её семьи.
Запахи трав и свежего теста наполняли кухню, заглушая легкий скрип половиц, когда Ликорис переходила от одной задачи к другой. Она могла бы с закрытыми глазами найти каждый горшок, каждую специю. Руки, которые по ночам могли бы колдовать над древними символами, теперь ловко разделывали овощи для утреннего рагу, точно и быстро, без единой лишней заминки. Ни один из спящих членов Дома Аэрон, купающихся в своих шелковых простынях и снах о былом величии, не догадывался, кто на самом деле является невидимым фундаментом их ежедневного комфорта.

В этом утреннем труде Ликорис не чувствовала себя униженной. Наоборот, была странная свобода в том, чтобы быть незаметной, почти невидимой. Пока Лира готовилась к очередному дню, наполненному уроками этикета, музыкой и заботами о своем сияющем облике, Ликорис занималась делом. Ее руки были заняты, а разум – свободен. Она часто размышляла о мирах за пределами поместья, о магии, которая текла в её венах, но была так тщательно запечатана. Это было её собственное тихое бунтарство: выполнять обязанности, быть “темной тенью”, но при этом хранить внутренний мир, недоступный ни для кого из светлых эльфов, кто считал её лишь нежеланной прислугой. С первыми проблесками золотого света, пробивающимися сквозь высокие окна кухни, завтрак был готов. И тогда наступала часть дня, где её незримое существование заканчивалось – время, когда дом пробуждался, и тени должны были отступить.

Когда последние золотые лучи рассвета заливали кухню, возвещая о пробуждении Дома Аэрон, тишина исчезала. Послышались легкие шаги по верхним этажам, шуршание тканей, приглушенные голоса. Для Ликорис это был сигнал: её время одиночества подошло к концу, и пришло время вновь стать почти невидимой. Она расставляла блюда на большом обеденном столе в главной зале, двигаясь с такой же бесшумной грацией, с какой порхали лесные мотыльки.

Первым обычно появлялся Граф Аэрон. Его когда-то гордая осанка теперь слегка сутулилась под бременем непомерных долгов, а в глубине когда-то ясных глаз таилось постоянное беспокойство. Его светлые волосы, столь же золотые, как у Лиры, но теперь с прожилками седины, были безупречно уложены. Он входил в столовую с видом человека, несущего невидимый груз, и его взгляд скользнул по Ликорис, едва задержавшись. В нем не было ни злобы, ни отеческой привязанности, лишь холодное равнодушие, словно она была частью мебели, нежеланной, но необходимой. Для него она была живым напоминанием о странном “проклятии” и финансовых потерях, что терзали его графский дом.

Вскоре за ним следовала её мать, когда-то сияющая красавица, теперь потускневшая под слоем тревоги и горечи. Её лицо, хотя и безупречно ухоженное, всегда было напряжено, а улыбки – редкими и вынужденными. Её глаза, когда они случайно встречались с глазами Ликорис, были холодными и отстраненными, полными стыда и разочарования. Она видела в младшей дочери не ребенка, а пятно на безупречной репутации Дома Аэрон, живое свидетельство чего-то неправильного и темного. Её слова, если они вообще были адресованы Ликорис, были краткими, отрывистыми приказами, лишенными какой-либо теплоты.

И, наконец, с лёгким шуршанием дорогих тканей и звонким смехом, словно воплощение самого света, появлялась Лира. Её золотые локоны струились по плечам, сияя в утреннем свете, а глаза цвета ясного неба блестели от самодовольства. Она была воплощением всего, чем должна была быть эльфийская дочь графского Дома Аэрон: изящной, воздушной, излучающей чистую магию. Лира одаривала Ликорис лишь мимолетным, едва заметным взглядом, полным высокомерного снисхождения, словно та была всего лишь тенью, обслуживающей её сияние. Иногда она бросала небрежные указания, поправляя несуществующую складку на скатерти или требуя особого сорта фруктов, даже не потрудившись посмотреть на Ликорис. Для Лиры младшая сестра была не более чем частью фоновой декорации её идеальной жизни, удобным невидимым помощником.

Ликорис всё это выносила с привычной стоицизмом. Её собственное лицо оставалось непроницаемым, движения – точными, а в душе царила спокойная, почти отстранённая наблюдательность. Она знала, кто она для них, и приняла это. В конце концов, их холодность лишь подтверждала, что она принадлежит другому миру, другой магии. И этот мир, этот секрет, был только её.
Завтрак проходил в привычной для Ликорис отстраненности. Она стояла у стены, готовая подать или убрать что-либо по первому требованию. В какой-то момент Граф Аэрон, отложив вилку, сдвинул бровь.

— Ликорис, — произнес он голосом, не терпящим пререканий, — Подай еще сока. Этот кувшин почти пуст, а Лира не получила своей порции.

В его тоне не было ни просьбы, ни даже намека на отеческую заботу, лишь сухое констатация факта и приказ. Он даже не посмотрел на нее, его взгляд был прикован к кувшину, будто он разговаривал с неодушевленным предметом.