Сердце Обсидиана

Глава 8

Несмотря на теплоту, которую Ликорис обрела в компании Ириэль, и те часы покоя, проведённые в саду, старые тени всё ещё не полностью отступили. Величественные залы герцогского замка, его бесшумные коридоры, роскошные драпировки и бесчисленные слуги — всё это по-прежнему ощущалось чужим, огромным, словно она была лишь крошечной фигурой на гигантской театральной сцене. Каждый раз, когда Рейлм уезжал, чувство одиночества и неприкаянности возвращалось с новой силой, словно старая, ноющая рана. Она была здесь, но ей казалось, что её истинное место где-то в тихом уголке, подальше от чужих глаз, где она могла быть сама собой, не опасаясь осуждения.

Она обнаружила, что всё чаще и чаще её ноги сами несут её в те части дворца, которые не были столь величественными и публичными. Оранжерея была одним из таких мест, но иногда ей хотелось ещё большего уединения, ещё большей возможности раствориться. И это привело её на кухню.

Кухня Дома Алдерон была огромным, гудящим ульем активности. Повара, их помощники, посудомойки, пекари — все трудились в гармоничном хаосе, запахи свежеиспечённого хлеба, пряных трав и жареного мяса витали в воздухе. В первый раз, когда Ликорис тайком пробралась туда, она почувствовала себя нарушительницей, но никто из занятых работников не обратил на неё особого внимания. Она просто стояла в стороне, наблюдая за их отлаженными движениями, и странное чувство покоя охватывало её.

Однажды вечером, когда за окнами сгущались сумерки, а её собственные покои казались слишком тихими и пустыми, Ликорис снова спустилась на кухню. Большая часть дневной суеты уже улеглась, и работали лишь несколько поваров, готовя поздний ужин для небольшой части слуг. Увидев на столе корзину с только что собранными лесными ягодами — земляникой, черникой, ежевикой — она не смогла удержаться. Её пальцы сами потянулись к ним.

Ликорис взяла небольшую миску, чистые ягоды и начала медленно, методично перебирать их. Каждую ягодку она осматривала, удаляла лишние листики или поврежденные плоды, складывая идеальные в отдельную посуду. Работа была простой, но требовала сосредоточенности, и это успокаивало её. Мерное шуршание ягод, мягкий шепот ветра за окном и далёкое потрескивание дров в печи создавали умиротворяющую атмосферу. Она даже не заметила, как к ней подошла Лираэль.

Молодая горничная, которая часто навещала Ликорис в её покоях, увидела её со спины, склонившуюся над миской с ягодами, её тонкие пальцы двигались с удивительной ловкостью. Лираэль замерла на мгновение, прежде чем осторожно кашлянуть.

Ликорис вздрогнула и резко выпрямилась, её лицо мгновенно вспыхнуло стыдом. Она почувствовала, как её щёки горят. Её поймали! Что она скажет? Как объяснит, почему будущая Герцогиня, хозяйка замка, сидит на кухне и перебирает ягоды, словно простая служанка?

— Госпожа Ликорис! — Лираэль была удивлена, но в её голосе не было осуждения, лишь чистое любопытство. — Что вы здесь делаете? Я… я искала вас по всему дворцу!

Ликорис опустила взгляд на ягоды.
— Я… я просто… — она запнулась, пытаясь найти подходящие слова. — Я увидела эти ягоды. Они такие свежие.

Лираэль подошла ближе, оглядев стол и миску с аккуратно перебранными ягодами.
— Но, госпожа, вам не нужно этого делать. Для такой работы есть прислуга. Если вы чего-то хотите, вам достаточно лишь попросить.

Ликорис наконец подняла на неё глаза. В них была какая-то глубокая грусть, которую Лираэль раньше не замечала.
— Я знаю, Лираэль. Но… это успокаивает меня.

Лираэль нахмурилась, явно не понимая.
— Успокаивает?

Ликорис кивнула, взяв ещё несколько ягод и осторожно протирая их.
— Да. Здесь… здесь тихо. И это просто. Я не должна думать о… о других вещах. О том, что я здесь, или что должна делать, или о том, что обо мне думают. Я просто перебираю ягоды. И это… это даёт мне ощущение порядка. Спокойствия.

Она подняла взгляд на Лираэль, и в её глазах была такая искренность, такая детская открытость, что горничная поняла: это не прихоть, а глубокая потребность.
— В моём старом доме, когда мне было особенно тяжело, я всегда шла в сад. Или на кухню. Это… это как спрятаться. Но не от мира, а от… от себя, наверное. От своих мыслей. Когда я готовлю, или перебираю что-то, или работаю с растениями, я чувствую, что делаю что-то настоящее. Что я полезна. Что у меня есть какое-то место.

Лираэль слушала, её лицо смягчалось с каждым словом. Она понимала, что Ликорис говорит о чём-то гораздо более глубоком, чем просто уборка ягод. Это было о поиске себя, о попытке найти якорь в незнакомом и часто пугающем мире.

— Госпожа… — тихо произнесла Лираэль, её голос был полон сочувствия. — Вы не должны прятаться. Ваше место здесь. И вы полезны. Вы… вы учитесь быть Герцогиней.

Ликорис покачала головой, лёгкая, горькая улыбка тронула её губы.
— Может быть. Но эти ягоды… они просто понятнее. И они не осуждают.

Она вернулась к своей работе, и Лираэль, видя спокойствие, которое вернулось на её лицо, решила не настаивать. Она просто осталась стоять рядом, наблюдая. В конце концов, Герцог поручил ей заботиться о госпоже Ликорис. И если перебирание ягод на кухне приносило её будущей Герцогине покой, значит, так тому и быть. Она сделала мысленную пометку, чтобы сообщить поварам, что госпожа может приходить на кухню, когда ей захочется, и чтобы никто не смел ей мешать.

Пока Ликорис обретала хрупкий покой среди запахов земли и ягод, Герцог Рейлм-Сильван Алдерон уже мчался на своем скакуне по древним эльфийским тропам, возвращаясь в столицу королевства. Его отъезд, столь поспешный и необъясненный Ликорис, не был связан с разбойниками или государственными делами. На этот раз его вела глубокая, гнетущая тревога, зародившаяся в тот момент, когда он увидел письма Дома Аэрон на столе своей невесты.

Он знал содержание этих писем. Его сеть информаторов была обширна и эффективна. Слова, которыми родители Ликорис описывали её, были не просто холодными — они были ядовитыми, полными презрения и унижения. “Жалкая замена”, “обуза”, “никогда не сможешь быть Лирой”. Рейлм видел, как эти слова коренятся в душе Ликорис, отравляя её самооценку, превращая в ту застенчивую, вечно сомневающуюся эльфийку. Это было больше, чем просто родительское неодобрение; это была постоянная, жестокая травля, которую она терпела годами.