Сердце охотника

Пролог. Астория Ревеншейд. Август.

Солнце только начинало золотить верхушки старых дубов, а я уже сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и наблюдала за тем, как просыпается наш сад. В руке дымилась кружка с мятным чаем — огонь под ней я зажгла щелчком пальцев ровно три минуты назад, не желая спускаться в кухню за спичками.
— Кай, ты только посмотри на этого нахала, — шепнула я, кивнув в сторону старой яблони.
Толстый рыжий кот, нарушив все мыслимые границы, пробирался к кормушке для птиц, которую папа смастерил прошлой осенью. Хвост его нервно подергивался, а уши были прижаты — он явно чувствовал себя главным разбойником нашего переулка.
С потолочной балки донеслось насмешливое карканье. Кай, мой ворон, не любил кошек с той же страстью, с какой я любила утреннюю тишину. Он спланировал вниз, уселся на спинку стула и уставился на меня с выражением глубочайшего осуждения.
— Знаю, знаю, — я отставила кружку и потянулась. — Пора завтракать. Но он такой забавный, этот кот. Вечно делает вид, что охотится, а сам боится даже шмелей.
Кай фыркнул. Именно фыркнул, по-человечески, и я подавила смешок. Мы понимали друг друга без слов. Фамильяр – самый верный друг любой ведьмы. Фамильяр – это осколок души ведьмы, который появляется, как только зарождается душа колдуньи.
Это вообще сложно объяснить — просто однажды осознаешь, что ваши мысли текут в одном направлении, что ты чувствуешь его настроение кожей, а он реагирует на твои эмоции быстрее, чем ты сама успеваешь их осознать.
— Ладно, пошли, — я поднялась, поставила кружку на подоконник и одним движением пальца погасила свечу, которая горела на столе с вечера. Фитиль послушно задымился, и комнату наполнил тонкий запах воска.
Наша комната — у нас с Каем была отдельная мансарда — это отдельная история. Папа когда-то переделал чердак под мою спальню, и теперь это было самое уютное место в доме. Скошенные потолки, низкие окна, из которых открывался вид на весь Фебела-Фебей, деревянные балки, на которых Кай любил сидеть и наблюдать за улицей. На стенах висели гербарии, собранные мной за долгие годы, и несколько картин, которые мама писала маслом в молодости. Пахло сушеными травами, деревом и немного — дождем, хотя последние дни стояла ясная погода.
Я спустилась по скрипучей лестнице босиком, Кай перелетал с перил на ступеньки, сопровождая меня. Внизу уже слышалась возня — папа гремел чем-то на кухне, мама напевала старую балладу, которую я слышала от нее тысячу раз.
— Доброе утро, Тори! — мама обернулась от плиты, и кухню заполнил аромат яблочных оладий. Она была прекрасна в это утро — русая коса небрежно переброшена через плечо, щеки раскраснелись от жара, на фартуке — пятно муки. — Я уж думала, ты до обеда просидишь на подоконнике.
— Я наблюдала за соседским котом, — я чмокнула ее в щеку и тут же стащила оладушек с тарелки. — Он опять охотится на птиц. Безуспешно.
— Кар! — подтвердил Кай с верхней полки шкафа, куда он немедленно устроился.
Папа, сидевший за столом с газетой, поднял глаза и улыбнулся. Дэниэл Ревеншейд — фамилия у нас необычная, мамина бабушка была из старинного рода, и мы носим ее с гордостью, хоть она и не склоняется, как фамилия обычных людей. Папа был высоким, чуть сутулым мужчиной с добрыми глазами и вечно взлохмаченными волосами. Он работал в городской библиотеке и приносил домой столько книг, что мы уже не знали, куда их ставить.
— Тори, — сказал он, пряча улыбку в газету, — а не хочешь ли ты сегодня прогуляться со мной? Новое поступление разбирать. Там такие фолианты...
Я закатила глаза, но беззлобно. Папа знал, что я обожала возиться со старыми книгами почти так же сильно, как он сам.
— Может быть, пап. Сначала нужно помочь маме в саду. Розы опять привяли после ночи.
Мама благодарно кивнула, переворачивая очередную партию оладий. Она знала, что с розами я справлюсь лучше любого садовника — моя магия особенно хорошо работала с растениями. Наверное, от нее и передалось.
После завтрака я вышла в сад. Роса еще не высохла, и трава приятно холодила босые ноги. Я любила ходить босиком — с детства, сколько себя помню. Мама говорила, что это правильно, что земля делится силой с теми, кто ее уважает. Кай устроился на ветке старого дуба, наблюдая за мной с высоты.
Розы и правда привяли. Кусты у каменной ограды, те, что мама посадила в прошлом году, стояли с поникшими бутонами, словно их никто не поливал неделю. Хотя поливали — я сама видела вчера, как мама возилась с лейкой.
— Ну что, красавицы, — я присела на корточки и провела ладонью над ближайшим кустом. — Замерзли?
Внутри отозвалось тепло. Та самая искра, которая живет во мне с рождения — или, как говорила бабушка, пока не погибла, с момента зачатия, потому что наша кровь помнит древние времена. Я не задумывалась об этом всерьез. Магия была частью меня, как цвет глаз или смех. Я не училась ей специально — просто знала, как сделать так, чтобы свеча зажглась, чтобы цветок распустился, чтобы упавшая чашка замерла в воздухе за секунду до удара о пол.
Тепло растеклось по пальцам, и я почувствовала, как откликаются розы. Тонкие нити жизни, которые тянутся от корней к самым кончикам лепестков, вдруг натянулись, наполнились силой. Бутоны приподнялись, листья расправились, и по стеблям пробежала едва заметная дрожь.
— Вот так, — улыбнулась я, поднимаясь. — Теперь хорошо.
— Кар-р-р! — одобрительно отозвался Кай.
— Ты бы лучше помог, чем просто сидеть, — я шутливо погрозила ему пальцем. — Мог бы жуков пособирать или еще что.
Ворон посмотрел на меня с таким выражением, словно я предложила ему чистить выгребные ямы. И правда — жуков. Он у нас птица гордая, питается только лучшими кусочками с хозяйского стола и изредка — дикими ягодами, если они ему приглянутся.
Я обошла сад, касаясь то одного, то другого растения. Лаванда у крыльца, шалфей, мята в глиняных горшках, даже старый куст смородины у забора — все требовало внимания. Мама могла бы сделать это сама, конечно, но она знала, как я люблю возиться в саду по утрам. Это было нашим негласным ритуалом — я помогаю цветам, она печет оладьи, папа читает газету и делает вид, что не замечает, как Кай таскает со стола кусочки сахара.
К полудню жара стала ощутимее, и я вернулась в дом. Кай улетел куда-то по своим вороньим делам — наверное, проверять, не оставил ли кто рыбу сохнуть на заднем дворе. Он любил рыбу с той же страстью, с какой я любила яблочные оладьи.
В гостиной было прохладно и сумрачно. Мама сидела в кресле у окна с вышивкой, папа раскладывал на большом столе принесенные из библиотеки книги. Я устроилась на диване, поджав ноги, и взяла одну из них — потрепанный том в кожаном переплете, пахнущий пылью и временем.
— Осторожнее, — предупредил папа, не поднимая головы. — Там семнадцатый век. Страницы хрупкие.
— Я знаю, пап, — я осторожно перелистнула титульный лист. — Травник какой-то? Смотри, тут гравюры.
На пожелтевших страницах действительно были изображены растения, но не те, что росли в наших садах. Какие-то диковинные цветы с причудливыми листьями, корни, похожие на человеческие фигуры, деревья с плодами, напоминающими звезды.
— Гербарий, — уточнил папа, подходя ближе. — Судя по всему, аптекарский. Видишь подписи? Это латынь, но есть и пометки на полях. Староанглийским.
Я провела пальцем по краю страницы, чувствуя тепло старой бумаги. Иногда мне казалось, что книги хранят в себе не только слова, но и отголоски чувств тех, кто их читал. Странная мысль, конечно, но с нашей семейной историей кто знает.
— Тори, — мама отложила вышивку и посмотрела на меня с мягкой улыбкой. — Ты не забыла, что завтра ярмарка? Марта обещала принести свой яблочный пирог, а ты говорила, что хочешь попробовать.
— Ой, точно! — я хлопнула себя по лбу. — Я совсем забыла. Кай, ты слышал? Ярмарка!
Ворон, только что влетевший в открытое окно и устроившийся на спинке кресла, каркнул, выражая полное одобрение. Ярмарки он любил не меньше моего — там всегда было много еды, которую можно стащить, пока никто не видит, и много народу, за которым интересно наблюдать.
— Может, испечем что-нибудь? — предложила я. — Те яблочные кексы, с корицей? Папа их любит.
— Испечем, — кивнула мама. — Вечером, когда спадет жара. А сейчас помоги мне с травами, нужно перебрать ромашку, пока она не пересохла.
Мы перешли в кладовую, которая у нас одновременно служила и лабораторией, и аптекой, и просто местом хранения всего, что мама собирала в течение года. Пучки сухих трав свисали с потолка, на полках стояли банки с настойками, мешочки с кореньями, деревянные ступки всех размеров. Пахло здесь умопомрачительно — мятой, зверобоем, чабрецом и еще десятком трав, названия которых я знала с детства.
Мы работали молча, перебирая сухие соцветия и складывая их в льняные мешочки. Мама иногда напевала, я думала о своем. О том, как хорошо жить в Фебела-Фебей, где все друг друга знают, где можно ходить босиком по росе и не бояться, что кто-то осудит, где магия — это просто часть повседневности, как дождь или солнце.
К вечеру жара спала, и мы действительно занялись кексами. Кухня наполнилась ароматом яблок и корицы, Кай кружил под потолком, выпрашивая кусочки теста, папа читал нам вслух какую-то забавную историю из городской хроники. За окном догорал закат, окрашивая небо в розовые и лиловые тона.
— Тори, — вдруг сказала мама, останавливаясь с ложкой в руке. — Ты счастлива?
Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрела на нее, на папу, на Кая, который замер в ожидании угощения, и улыбнулась.
— Да, мам. Очень.
И это была чистая правда. В этот момент, в этой кухне, с этими людьми — и с этим вороном, который каркнул, требуя внимания, — я не представляла, что можно хотеть чего-то еще.
Кай спикировал на стол, ловко выхватил кусочек теста из миски и улетел на свой насест, пока мы смеялись. А я подумала о том, что завтра будет новый день, полный таких же простых радостей — роса в саду, запах книг, мамина улыбка, папины истории. И что это и есть та самая жизнь, о которой пишут в книгах, называя ее идиллией.
Только в книгах обычно забывают упомянуть, как пахнут яблочные кексы, когда их только что достали из печи. И как щекочет перьями по щеке ворон, когда хочет, чтобы его погладили. И как тепло становится на душе, когда вся семья собирается вместе в старой кухне, где каждая трещинка на столе хранит чью-то историю.
— Фебела-Фебей, — прошептала я, глядя в темнеющее окно. — Лучшее место на земле.
Кай каркнул согласно. Или, может быть, просто напомнил, что кексы остывают. С ним никогда не знаешь наверняка. Но в этом тоже было свое очарование.