Сердце сокола

Глава тридцать шестая: Неприятный разговор

Сантьяго проснулся в отвратительном настроении. В который раз ему уже снился один и тот же проклятый сон, напоминающий о его промахах и обвиняющий в безответственности. А ведь Сантьяго был уверен, что все предусмотрел, прежде чем дал согласие на королевское участие в нынешнем Фестивале мороженого. Но один лишь взгляд теплых карих глаз – и он забыл о своих обязанностях и не успел остановить Викторию, не пожелавшую дожидаться проверки поднесенного ей лакомства. Привычно презрев все правила и заявив, что терпеть не может растаявшее мороженое, она отправила в рот почти треть лежавшего на блюдце шарика.

Рейнардо первым заметил, что сестре стало плохо. Виктория еще крепилась, сжимая губы, чтобы удержать рвущийся наружу стон, но лицо ее уже побелело, и пальцы свело судорогой – и единственное, что во всем этом сумасшествии сумел сделать Сантьяго, – это не дать кузине упасть на пол.

Рейнардо бросился к ней, схватил за холодеющие руки, повторяя ее имя и не слыша самого себя из-за гула взволнованной толпы внизу. Сантьяго краем глаза заметил подозрительную темную фигуру за балконными окнами, но выяснить, кто же это мог быть, не позволила тяжело дышавшая у его груди Виктория. Перла завороженно смотрела на растекающееся по полу мороженое. И только регент коротко и решительно отправил лакея за доктором, а сам распахнул балконные двери, чтобы Сантьяго мог внести Викторию внутрь.

И вот уже в который раз Сантьяго заглядывал в ее искривленное болью лицо – и просыпался от чувства нависшей опасности. Никогда еще, казалось, та не была столь близка. Веларде охраняли Соларов полсотни лет, и за это время случилось лишь одно покушение – больше странное, чем опасное, хоть и погубившее отца Сантьяго. Какой-то бывший заключенный, освободившись из тюрьмы, решил отомстить давно почившему королю Ламберту за свои несчастья, убив его сына. У мстителя была последняя стадия чахотки, но его предсмертный удар вышел такой силы, что оборвал жизнь королевского телохранителя, призвав на место Эдуардо Веларде его сына.

Сантьяго сделал все, чтобы подобные неожиданности не сумели застигнуть его врасплох, и имел все основания полагать, что ему это удалось. Однако именно неожиданность и опрокинула все его расчеты, показав, насколько уязвимы любые планы и приготовления, когда дело касается человеческих характеров. Кто мог предположить, что Виктория столь глупо подставится и что удар злоумышленника будет нацелен именно на нее? Не на Рейнардо, нет, потому что в его порции не оказалось ни капли яда, а именно на инфанту – столь же далекую от трона, сколь и от правил. Выходит, преступник знал об этой ее особенности и предполагал, что она не станет дожидаться дегустации? Впрочем, судя по тому, сколь легко в итоге отделалась Виктория, убивать ее и не собирались. Промывание желудка и два дня в постели – это точно не тот эффект, на который рассчитывал злоумышленник, замышлявший избавить Эленсию от инфанты. Тогда что это? Предупреждение? Или чересчур хитрый план регента, преследующий целью сбить герцога Веларде с толку и отвлечь его внимание от короля на другие проблемы? Сантьяго бы не удивился такому его ходу, если бы следом не начали происходить совсем уж необъяснимые вещи, и именно они, пожалуй, и беспокоили больше всего. Сантьяго не принимал то, что было противно его логике, отторгая подобные вещи и маясь в понимании, что он их не разгадал, а значит, и не отвел опасность, в них заключавшуюся. И сегодня, в очередной раз припомнив все подробности недавнего несчастья, понял, что должен серьезно поговорить с кузиной. Пока ее чудачества не зашли слишком далеко и не испортили сразу несколько жизней. В том числе, и жизнь самого Сантьяго.

Двух недель вполне хватило, чтобы он признал собственное поведение после фестиваля в корне неверным и раскаялся с десяток раз в том, что поддался панике и оттолкнул Кристину. И можно было сколько угодно оправдывать себя тем, что он боялся за ее жизнь и не желал однажды увидеть ее на месте Виктории, но все же следовало иначе объяснить жене свои мысли и чувства, а не рубить с плеча и не обвинять, по сути, Кристину в собственном недосмотре. Не ее была вина в том, что Сантьяго все чаще ловил себя на мыслях о ней, вытесняющих из его головы размышления о королевской безопасности и способах ее обеспечения. И не Кристина несла ответственность за эту его незваную потребность все время видеть ее и ощущать ее близость. Она оказалась не только безупречным другом, но и слишком желанной женщиной, пленив не красотой и кокетством, а собственной отзывчивостью и пониманием, и не должна была чувствовать, что муж ей пренебрегает. А потому холодные, пронизанные тщательно скрываемым испугом слова Сантьяго о том, что он обязан выполнить свой долг по отношению к его величеству и не имеет права подвергать его опасности из-за своих капризов, выглядели по меньшей мере унижением, а по большей – и полноценным предательством Кристины, которая ничего не требовала и спросила лишь, может ли она чем-нибудь помочь. И пусть следом Сантьяго извинился и сказал, что очень сожалеет об их новой разлуке, вряд ли Кристина этому поверила.

Писать, во всяком случае, она ему перестала.

Впрочем, и Сантьяго не обременял себя необходимостью извещать жену о последних событиях во дворце, все свободное время посвящая поискам преступника, покусившегося на жизнь ее высочества. Отличная отговорка для того, кто опасался получить в очередном послании равнодушные строки и напоминание об их уговоре, которому осталось меньше месяца сроку. Когда Рейнардо станет единоличным правителем, Кристина может безо всяких опасений отдать ему прошение Сантьяго о расторжении брака. А у него холодело в душе при мысли о таком исходе их отношений. Он не хотел терять Кристину. Во всяком случае, не сейчас, когда любое воспоминание об их поцелуях прожаривало насквозь, а любые мысли о ее заботе и ее радости заполняли грудь такой нежностью, что на секунду сбивалось дыхание.