Сердце Тени

1

ЕВА

Москва. За сутки до падения

В двенадцать лет я нашла тело матери.

Я тогда не знала, что это называется «суицид». В моем лексиконе были слова «мама», «чай», «школа», «уроки». Не было «смерть», «прощай» и «почему ты меня оставила».

Она лежала на полу в ванной, и вода из крана капала ей на руку. Кап-кап-кап. Ритмично, как метроном. Рука была белая-белая, с синеватыми прожилками, и я помню, как подумала: «А у живых так бывает?»

Вокруг пахло мятой. Она всегда пила мятный чай перед сном. Кружка стояла на раковине — еще теплая.

Я стояла в дверях и смотрела. Минуту. Две. Десять. Я не плакала. Я просто смотрела, как капли падают на мамину руку, и думала, что сейчас она встанет, отряхнется и скажет: «Ева, ну чего ты стоишь как вкопанная? Иди сюда, обниму».

Она не встала.

Потом была милиция, скорая, соседи, которые шушукались за спиной. Потом тетя, которую я ненавидела — она пахла дешевыми духами и приторной жалостью. Потом интернат, который я ненавидела еще сильнее — там пахло казенной едой и равнодушием.

Потом был институт, работа, Москва, взрослая жизнь, в которой я научилась улыбаться так, что никто не видел ту девочку в дверях ванной.

Кроме Насти.

Настя видела всё.

---

Сейчас я стояла за стойкой кофейни «Кофеин и Корица» на Садовом кольце и на автомате варила латте для вечно недовольных субботних клиентов.

— Двойной латте с сиропом, но без сиропа! — рявкнул мужчина в дорогом пальто, даже не взглянув на меня.

Я моргнула, возвращаясь из далекого прошлого в проклятое настоящее.

— То есть просто двойной латте? — уточнила я, натягивая профессиональную улыбку. Три года работы бариста научили меня одной простой вещи: клиент всегда прав, даже когда он идиот.

— Я же сказал: с сиропом, но без сиропа! — Мужчина наконец соизволил посмотреть на меня. Взгляд у него был такой, будто я не человек, а досадная помеха на пути к кофеину. — У вас проблемы со слухом?

Проблемы у него с головой. И с воспитанием. Но я промолчала. Сделала ему обычный латте с сиропом, залила в бумажный стакан, поставила на стойку.

— Приятного дня, — сказала я ровно.

Он фыркнул, схватил стакан и ушел, даже не проверив. Они никогда не проверяют. Им важен сам процесс — возможность унизить человека, который не может ответить.

— Ненавижу субботу, — выдохнула я, когда дверь за ним закрылась.

Настя, моя сменщица и единственный человек, которому я разрешала видеть меня без маски, хмыкнула из-за кофемашины:

— Ты ненавидишь не субботу. Ты ненавидишь людей.

— Я люблю людей, — возразила я. — На расстоянии. С закрытыми глазами. В наушниках.

Настя рассмеялась. У нее был громкий, заразительный смех, от которого даже самые угрюмые посетители иногда улыбались. Настя вообще была из тех людей, которые умеют делать мир светлее просто потому, что существуют.

Я таким даром не обладала. Я умела только делать вид.

— Слушай, — Настя подошла ближе и понизила голос, — ты сегодня какая-то особенно отсутствующая. Опять книга?

Я отвела взгляд.

— Ева.

— Настя.

— Не уходи от ответа. Та самая? Про злодея?

Я кивнула.

Настя вздохнула так тяжело, будто я призналась в смертельном грехе. Она полезла обниматься, и я позволила. С ней можно. С ней я позволяла себе быть слабой — ровно настолько, чтобы не сломаться совсем.

— Ева, — сказала она в мое плечо, — это нездорово. Ты читаешь эту книгу уже третью неделю. Ты разговариваешь с персонажами. Я слышала вчера: «Не ходи туда, дурак, это ловушка». Вслух. В пустой комнате.

— Он реально дурак, — сказала я. — Там же очевидно, что его предадут. А он все равно идет. Потому что верит. Представляешь? В этом мире, где все друг друга продадут за медяк, он верит.

— Это книга, — мягко сказала Настя.

— Я знаю.

— Там все выдумано.

— Я знаю.

— Ты не можешь его спасти.

Я молчала. Потому что она была права. И потому что она была не права.

В книге было написано: «Дамиан Вэйн погиб в возрасте тридцати пяти лет, преданный тем, кому доверял». Сухие строчки. Факт биографии. И между этими строчками — целая жизнь человека, который в двенадцать лет потерял единственного друга, в пятнадцать попал на каторгу, в двадцать стал самым молодым советником в истории королевства, а в тридцать пять — умер.

Никто не спросил, каково это. Никто не заглянул ему в душу. Никто не сказал: «Эй, Дамиан, ты как? Держишься?»

Только я.

Я, дура из Москвы, которая ревела над книжным персонажем в три часа ночи.

— Ладно, — сказала я Насте. — Обещаю: дочитаю сегодня и завязываю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Врунья.

---

23:47, моя квартира

В комнате темно. Только свет от экрана ноутбука выхватывает из темноты мои руки, кружку с остывшим чаем и обложку книги. Черный переплет, серебряный глаз, который, кажется, смотрит прямо в душу.

«Теневой советник. Восхождение Дамиана Вэйна».

Я знаю эту книгу наизусть. Каждую главу. Каждую сцену. Каждую реплику.

Я знаю, что у Дамиана шрам на левом запястье — от цепей на каторге. Грубый, рваный, он обхватывает руку как браслет. В книге написано, что он никогда его не прячет — носит как напоминание.

Я знаю, что он ненавидит красное вино, потому что оно похоже на кровь. Что он пьет только черный чай с мятой — единственная слабость, которую позволяет. Что у него бессонница, и ночами он либо работает, либо стоит у окна и смотрит на город.

Я знаю, что каждую ночь ему снится она. Элинор. Девочка с глазами цвета весеннего неба, которая двадцать лет назад села рядом с ним в пыль и сказала: «Я хочу здесь сидеть. С тобой».

Я знаю, что в финале его убьют.

Он умрет один. В темном зале. Под портретом той, кого любил. И никто не придет.

— Дурак, — шепчу я в потолок. Голос срывается. — Почему ты не бежишь? Почему не спасаешься? Ты же сильный. Ты можешь все. Кроме одного — поверить, что кто-то захочет быть с тобой просто так. Не за магию. Не за власть. А просто... потому что ты есть.