Сердце тьмы 2. Поглощённые проклятием

Глава 20

Город не молчал — он затихал, будто делал вид, что ничего не происходит. Затаился, словно ребёнок под одеялом, надеясь, что чудовище за дверью пройдёт мимо и не заметит дрожащий комок страха. Ещё недавно был найден очередной меченый труп, а здесь всё будто застыло в привычной обыденности. Люди двигались свободно, смеялись, обсуждали пустяки — и в их голосах не звучало ни капли тревоги.

Я с непониманием смотрела на эту картину. Для них сегодняшний сигнал тревоги был всего лишь очередным шумом, не более. Они предпочитали жить в иллюзии, что проблемы касаются только нас, одарённых. Что за барьером кипит чужая война, а их мир останется нетронутым.

Я невольно горько усмехнулась. Как же легко они игнорировали угрозу, что подбиралась всё ближе к сердцу Зельвеса. Что бы они сделали, если бы узнали правду? Что враг уже ходит среди них, дышит тем же воздухом, лишь ожидая нужного часа? Начали бы паниковать, обвиняя нас во всём? Или впервые задумались бы об эвакуации и убежищах, понимая, что иллюзия их спокойствия вот-вот рухнет?

Может быть, именно это их спокойствие и злило больше всего. Они жили, будто ничего не изменилось, будто мир не рушился на глазах. А я знала — всё катилось к краху. Ещё один шаг, ещё одно тело с меткой, и станет очевидно: барьер — не защита, а тонкая ткань, которую враг вот-вот разорвёт.

Горожане продолжали улыбаться, торговаться, обсуждать последние слухи, словно ничего не случилось. Я шла среди них и видела совсем другое: каждый их смех, каждая беззаботная фраза отдавались в голове горькой насмешкой. Они не замечали трещин в привычном порядке, не чувствовали, как дрожит сама основа их безопасности. И каждый найденный мёртвый маг с меткой был тому доказательством.

Я прижала к груди перчатку, в которой ещё ощущался слабый отголосок тьмы, словно напоминание о том, что моя собственная магия опасно близка к тому, чего боятся остальные. Еще недавно я была уверена, что тёмный дар — одна из сильнейших способностей магов, позволяющая сражаться с тварями на равных. Но теперь моя непоколебимость пошатнулась и я перестала понимать, где правда, а где ложь.

— Они ещё не понимают, — тихо сказал Джералд, заметив, как я смотрю на горожан. Его голос прозвучал устало. — Но скоро поймут, что весь мир катится в бездну.

Я не ответила. В груди было слишком тяжело, чтобы подбирать слова. Всё вокруг медленно и неотвратимо двигалось к грани, за которой пути назад уже не будет. За барьерами царил хаос: достаточно вспомнить двух последних тварей, что стерли с лица земли несколько сильнейших отрядов Зельвеса. И всё же в Совете куда больше сокрушались о погибших, чем о том, что мы сумели вернуться почти невредимыми. Их скорее удивило, что выжили мы, а не они.

Теперь, прокручивая в голове каждую деталь, я начинала понимать: всё это время было потрачено впустую. Мы давно проиграли войну, но до сих пор дышали только потому, что враг позволял. Ни разу мы так и не встретились с аристократами — теми самыми, что в тот проклятый день были рядом с Киллианом и наблюдали за уничтожением моего восьмого отряда.

С нами играли. Давали иллюзию шанса, а потом медленно разрывали надежду на части. А что может быть страшнее, чем отчаяние, которое постепенно лишает смысла любые усилия? Надежда — вот ради чего маги снова и снова выходят за барьер и гибнут. Но только теперь до меня дошло: многие задания, порученные Советом, изначально были обречены на провал. Словно их цель — не зачистка врагов, а наша собственная гибель. И неудивительно. Ведь в верхушку уже давно проникли разумные твари.

Мы отправились в столовую, где перекусили наспех. Я механически жевала, даже не чувствуя вкуса, и в тот момент еда казалась лишь необходимостью, а не поддержкой. После мы без лишних слов направились в архивы. Сейчас любое неосторожное слово могло превратиться в катастрофу, и мне меньше всего хотелось объясняться. Тишина между нами была тяжелее самых громких признаний. Уже то, что мы начали везде ходить вместе могло натолкнуть окружение на определённые мысли, но мне стало плевать на последствия. Так или иначе нет никаких запретов на отношения между боевыми магами, даже если те одни из сильнейших.

Бросаю задумчивый взгляд на возлюбленного и замечаю беспокойство в его глазах. Кажется он думает о ситуации тоже, что и я. Он продолжает улавливать даже малейшие мои колебания и подстраивается, вселяет уверенность и даёт возможность двигаться дальше. Даже сейчас взял меня за руку и сжал мои пальцы, словно говоря, что всё будет в порядке.

Запретные хранилища встретили нас привычным холодом. Каменные стены будто сжимались, выдавливая остатки тепла из воздуха. На свой страх и риск я провела Джералда в засекреченную секцию, куда сейчас был разрешённый доступ только у меня. Возможно, это выйдет мне боком, но время поджимало, а кто знает — будет ли у нас завтра.

Здесь пахло пылью веков и магией, от которой веяло опасностью. Она казалась старой, но живой, давно вышедшей из-под контроля и теперь существующей сама по себе. Когда тяжёлая каменная створка закрылась за нашими спинами, я провела ладонью по рядам книг и свитков. Каждое касание отзывалось в груди тревогой, словно само хранилище понимало, зачем мы пришли.

— С чего начнём? — спросила я вполголоса, нарушив давящую тишину.

— С того, что пытались скрыть от нас всё это время, — ответил Джералд, не повышая голоса. — Нам нужно подтверждение. Мы с тобой изначально отличались от других. В тебе — четыре стихии, одна из которых тьма. Во мне — гравитация, которой никогда не владели боевые маги.

Его шаги звучали уверенно, но я видела, как напряглись плечи. Он ощущал тот же давящий взгляд прошлого и уже принимал правду: мы не те, за кого себя принимаем. Какая разница, по какой причине нам казалось, что мы обычные? Каждый из нас давно нашёл доказательства обратного в себе. Поразительно лишь то, с какой лёгкостью Джералд озвучил это вслух — без колебаний и без сомнений.

Моя тьма давала знаки давно. Она не была простой стихией — проявляла разные формы, словно имела собственную волю, и всё время намекала на то, что предназначена для большего. Я же упорно отворачивалась, боялась её, избегала, будто это было проклятием. Но память о том, как она отзывалась на меченые тела и искажённых, жгла меня до сих пор. Слишком родное было это чувство, слишком правильное, словно моя природа всегда совпадала с их тьмой.