Сердце Ведьмы. Книга 2: «волчья Стая»

ГЛАВА 1. Моргана: утро в чужой хижине

Я открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где нахожусь.

Низкий потолок из почерневших брёвен нависал надо мной, как тяжёлое небо перед грозой. Вокруг было темно — только тусклый серый свет пробивался сквозь затянутое паутиной окно, выхватывая из мрака очертания незнакомых предметов. Где-то слева скрипело — не половица, не ветка за окном. Сам дом скрипел. Стонал. Будто ему было больно стоять на этой земле, будто он помнил всё, что случилось в его стенах, и не мог забыть.

Скрип был низким, протяжным — таким скрипят старые сосны на ветру, когда корни уже не держат их в земле. Но дом не был сосной. Он был сложен из грубо отёсанных брёвен, законопачен мхом, который теперь вылезал из щелей седыми космами. Мох пах сыростью и чем-то сладковатым — тем же, чем пахла вся хижина.

Пахло здесь затхлостью, старой золой и чем-то ещё — неуловимым, чужим. Сладковатым. Мертвенно-сладким, как цветы, которые распускаются только на могилах. Я слышала такой запах однажды, когда хоронили старуху Глафиру — в её доме застоялся воздух, и соседка сказала: «Это смерть не хочет уходить». Тогда я не поняла, что она имеет в виду. А теперь поняла.

Смерть не хотела уходить из этой хижины. Наверное, потому что здесь жил Сабис.

Я села, кутаясь в чужой плащ. Шею заломило — я проспала всю ночь в одном положении, скрючившись на жёстком полу, боясь пошевелиться и разбудить Истана. Тело ныло. Спина затекла, плечи онемели, пальцы на ногах одеревенели от холода — я скинула башмаки перед сном и теперь жалела об этом. В хижине было промозгло, хоть Истан и топил печь. Дрова здесь лежали сырые, взятые из болотного леса. Они горели плохо, чадили и давали больше дыма, чем тепла.

Печь стояла в углу — массивная, сложенная из камня-дикарня, с прогоревшей дверцей. Из неё тянуло гарью и горьким дымом бересты. Рядом с печью валялась колода дров — берёзовых, кривых, с намёрзшей корой. Истан нарубил их прошлой ночью — я слышала, как он возился, матерясь сквозь зубы на свою сломанную руку.

Я посмотрела на него.

Он лежал рядом.

Спал на спине, раскинув здоровую руку в сторону — жест доверия, которого я от него не ожидала. Оборотни не спят так. Я знала это по тем ночам, когда он оставался у меня в Тихом. Тогда он всегда лежал на боку, сжав кулаки, готовый вскочить в любую секунду. Его тело даже во сне оставалось пружиной — напряжённой, сжатой, опасной. Я слышала, как его сердце бьётся медленнее, чем у человека, как дыхание становится тихим, почти бесшумным.

Но сегодня он расслабился. Может быть, из-за боли. Может быть, из-за того, что верил мне.

Другая его рука, сломанная, покоилась в шине, которую мы соорудили из доски и полосы ткани. Я сама накладывала эту шину, сама перевязывала, стараясь не смотреть на то, как кость выпирает из-под кожи. Он не кричал. Только зубы сжимал так, что желваки ходили ходуном, и смотрел на меня — тяжело, благодарно, испуганно.

Не за себя. За меня.

Во сне его лицо казалось моложе. Без жёсткого контроля, без вечной готовности к бою, без той опасной полуулыбки, которая появлялась, когда он смотрел на меня через костёр. Обычный мужчина. Уставший. Живой.

Тёмные пряди упали на лоб. Я разглядела их сейчас — мягкие, чуть вьющиеся на концах, с рыжеватым отливом на свету. Скулы острые, под ними — тени от усталости. На левой скуле — старый шрам, белая полоска, которую борода уже не скрывает. Ещё один — над правой бровью, рассекает её пополам. У переносицы — тонкая ниточка, почти незаметная.

Шрамы рассказывали истории, которые он никогда не поведал бы вслух.

Я смотрела на него и чувствовала странную тяжесть в груди.

Не боль. Не страх. Что-то другое — то, что я не хотела в себе признавать. Тепло, которое разливалось под рёбрами, когда я видела, что он жив. Что дышит. Что его сердце бьётся ровно и сильно, даже во сне, даже со сломанной рукой и трещинами в рёбрах.

Я протянула руку. Почти коснулась его щеки.

И убрала.

Потому что если бы я прикоснулась — не смогла бы остановиться. Потому что мои пальцы помнили, как он пахнет: дымом, хвоей, потом, и ещё чем-то — звериным, глубоким, тем, что просыпается в нём, когда он позволяет себе расслабиться. Потому что я хотела провести по его скуле, спуститься к шее, к ключицам, туда, где бьётся жилка, где кожа тоньше всего, где под ней — его кровь, его жизнь, его.

Я резко отвернулась и посмотрела на свои запястья.

Узоры почти исчезли.

Тонкие серебристые линии, которые раньше вились под кожей причудливыми спиралями и рунами, теперь едва угадывались. Тусклые. Выцветшие. Как старая краска, которую оставили на солнцепёке. Раньше они были яркими — я могла смотреть на них в темноте, и они светились холодным, ровным светом. Теперь — только бледные следы, чуть более светлые, чем моя бледная кожа.

Я помнила, как они горели в ту ночь, когда я отдала часть себя, спасая Истана. Помнила, как сила утекала сквозь пальцы, как внутри становилось пусто и зябко — не физически, а глубже, на уровне души, на уровне того, что делало меня ведьмой.

Я помнила каждую секунду.

Как он лежал на снегу, белый как полотно, рука сломана, рёбра трещат при каждом вдохе. Как кровь текла из раны на боку — медленно, густо, и не останавливалась, пропитывая снег алым. Как я поняла, что обычным лечением, травами и бинтами, его не спасти. Поняла кожей, нутром, тем чутьём, которое не обманывает.

И как внутри меня что-то щёлкнуло.

Я не думала. Не решала. Просто положила на его грудь ладони — холодные, мокрые от крови — и отдала. Часть себя. Часть силы, которая текла в моих жилах с рождения. Часть узоров, которые достались мне от матери, а ей — от бабки, и так до самой первой сердечной ведьмы, которая когда-то заключила договор с землёй.

Она уходила из меня, как вода из треснувшего кувшина.

Я чувствовала каждую каплю. Я чувствовала, как тускнеют линии на запястьях, как затихает голос внутри — тот, что всегда шептал: «Ты можешь. Ты сильная. Ты не одна». Это был не голос — это было знание, уверенность, тепло, которое грело изнутри. Оно уходило, и на его место приходила пустота.