Сердце Вербарии (+аудиоверсия)

Act 4

Проснулся Сейвен с тяжелой головой. Рука затекла, а шея болела. Он перевернулся на другой бок и попытался вспомнить, что ему снилось. Какие-то заросли, огромные, но добрые животные… Каньон с обрушающимися стенами, чернота, Диз… «Стоп, это же снилось вчера».

Он подскочил на кровати и схватил будильник. Черный экран свидетельствовал, что тот опять сам собою отключился.

– Допросишься, скотина, когда-нибудь выброшу тебя. Будильник еще, – раздраженно пробурчал он.

Когда доларги вернулись с экзамена, встретивший их в куполе визитатор сообщил, что в восьмом цикле в актовом зале будет общее собрание. Оставшееся время он настоятельно порекомендовал употребить на сон, но и предупредил, что б обошлось без опозданий.

В соблюдение последнего Сейвен и поставил будильник на половину восьмого, дабы, проснувшись, без лишней спешки привести себя в порядок. «И почему меня никто не разбудил?!» Теперь уже без десяти нарнов, а он все еще растрепанный и в одном исподнем мечется по комнате в поисках формы. «Наверное, даже никто и не заметил, что меня нет».

– Я ведь ее здесь… – растерянно тормошил он стул, на который перед сном сложил форму.

Он посмотрел на входную дверь и рядом, на крючке, увидел ее, выстиранную и старательно поглаженную. «Ключницы. Точно. Последние мозги проспал, идиот». Сейвен торопливо натянул форму, обулся, прибрал пальцами волосы и выскочил за дверь.

Снаружи его ждал сюрприз. Диз.

– Какого демона, Сейвен! – негодовала она. – Строиться давно пора!

– Простите, я проспал, – честно признался он.

«Надо же. Ты и впрямь пришла… Хоть тебе спасибо за это».

– Будильник барахлит.

– Будильник. Давай, пошли уже скорей.

Заспешили не по кольцу тротуара, опоясывающего недра купола, а сквозь парк, кончающийся у главного здания шумящими водопадами.

На некоторое время они погрузились в густой лес, обступивший их сумрачными, неясными тенями. Кое-где на стволах и листьях растений переливались люминофором редкие жуки. В глубине парка слышались монотонные перекаты водопадов.

Над головами шагающей пары зажглись ночные огни. Меридианы фонарей несли бледно-голубой свет из водной прослойки, отчего тот рассеивался по куполу ровной, мягкой аурой.

Запахло милюдой, а вскоре появился и источник сладковатого аромата. Большие кусты вдоль тропки были усыпаны букетиками светящихся в полумраке цветов. Снаружи – на ветру – лепестки распустившихся бутонов летели бы по ветру звездной пылью. Но здесь… Они лишь усеивали почву тонким ковром, который истлеет к утру, как позабытый костер.

Диз замедлила шаг и остановилась у одного из кустов. Она отломила крошечную веточку, всю облепленную цветами, и пристроила ее на своей прическе за ухом. В этом призрачном свете стремительно живущих цветов Сейвен разглядел, как она была хороша. Ее роскошные темные волосы были теперь завиты и спадали по плечам и голой спине неровными спиральками. Гладкая, чистая кожа, немного бледная от ночной иллюзии, благоухала тонким ароматом духов, различимым даже здесь, в густоте цветущих растений. На лице ни тени, ни эмоции, ни морщинки. Глянцевая оправа очков ровно блестела голубизной, обрамляли глаза такого же глубокого голубого цвета. Темно-синее, блестящее вечернее платье плотно облегало тело, подчеркивая каждый изгиб ее прекрасного молодого тела.

– Диз, время, – осторожно напомнил Сейвен.

Она что-то хотела сказать, даже приоткрыла рот, но лишь коротко вздохнула и пошла дальше, так ничего и не ответив.

Первый этаж административно-учебного корпуса представлял собой огромный зал с множеством высоких колонн, где обычно подолгу задерживалось только эхо. Но сейцикл он гудел сотнями голосов и музыкой, лившейся из репродукторов. Казалось, на церемонию собрался весь купол, включая дежурных и вахтовых, отчего зала о сорока метрах в поперечнике стала тесной.

Они заспешили к подиуму, возведенному у дальнего края окружности залы, где уже построились виновники торжества. Доларги – единственные, кто сегодня был одет по форме. Все остальные же щеголяли в своих лучших нарядах. «Еще бы. Главный праздник года. Когда, как не теперь, натянуть фрак, или вечернее платье, что целый год пылились складками в шкафу». У Сейвена фрака не было. Редкие праздничные вечера он сидел за настольным дисплеем, читал или чистил запал. Спал, наконец. Если же под гнетом угроз и докуки приходилось тащиться в общество, то он облачался в свою повседневную одежду и весь раут молчал из тени, наблюдая за окружением.

На невысоком – по пояс Сейвену – подиуме устроили стеклянный пюпитр, за которым стоял Олаф Швассер в давешнем своем красном жилете. Он раскладывал визы ларгов и заглядывал под каждую обложку, проверяя все ли в порядке.

Тихонько Сейвен занял свое место в квадрате, так, что Олаф ничего не заметил. Манипуляции протектора длились нарна три, пока один из визитаторов, выстроившихся ширенгой в глубине подиума, не подошел к протектору и что-то не шепнул ему. Олаф вскинул голову, оглядел доларгов, выпрямился, кашлянул и напряг голос:

– Пожалуйста, потише, – попросил он, выждал, пока собрание угомонилось и затем продолжил: – Сегодня великий день. И величие его прежде всего заключается в вас, выпускники купола Бредби. Вы доказали свое превосходство, доказали, что достойны называться боевой элитой Вербарии и достойны звания ларга. Сегодня – ваш день.