Сердце воина, душа леди

Пролог: Пророчество старой графини

Ветер выл над башнями замка Кэррик, как раненый зверь. Он врывался в узкие бойницы, завывал в каминных трубах и трепал факелы, закреплённые на каменных стенах, отчего тени плясали по залу безумный, зловещий танец. Осенняя буря, пришедшая с моря, уже третьи сутки терзала северное побережье, не давая покоя ни людям, ни зверью, ни даже духам, которые, по слухам, населяли эти древние земли задолго до того, как первый норманн ступил на этот берег. Серые, свинцовые волны с яростью бросались на скалы, взметая вверх облака солёных брызг, и казалось, что само небо плачет — тяжёлые дождевые тучи низко нависали над замком, то и дело разражаясь ледяными ливнями, что хлестали по каменным стенам, словно плети невидимого великана.

В большой зале было холодно, несмотря на пылающий камин. Огонь отчаянно боролся с сыростью, проникающей сквозь каждую щель, но его жара едва хватало, чтобы согреть хотя бы тех, кто сидел у самого очага. Графиня Изольда Кэррик, старая и высохшая, как корень векового дерева, сидела в своём резном кресле у самого огня, кутаясь в медвежью шкуру. Её пальцы, скрюченные артритом и временем, перебирали янтарные чётки, а мутно-голубые глаза, когда-то сиявшие синевой летнего неба, смотрели в пляшущее пламя с выражением, которое никто из присутствующих не мог бы назвать иначе, как обречённость.

Она чувствовала приближение конца. Не только своего — хотя и своего тоже. В воздухе висело что-то тяжёлое, давящее на грудь, словно незримая рука сжимала сердце, не давая дышать полной грудью. Старая графиня знала это чувство — так бывало всегда перед большими переменами, перед рождением или смертью. Природа словно замирала в ожидании, и даже ветер, этот неугомонный странник, выл сегодня как-то особенно, пронзительно, словно оплакивал кого-то, кто ещё не родился.

Рядом с ней, на низкой скамье, сидела её невестка, леди Беатрис, жена старшего сына графини. Молодая женщина была на сносях, её огромный живот вздымался под шерстяным платьем, а лицо покрывала бледность, которую даже жар камина не мог сменить здоровым румянцем. Роды должны были начаться со дня на день, и вся женская половина замка пребывала в тревоге — первые роды Беатрис два года назад закончились мертворождённым мальчиком и едва не стоили жизни самой матери.

Воспоминание об этом до сих пор ледяной рукой сжимало сердце Беатрис всякий раз, когда она думала о предстоящем. Тот день, такой же ветреный и холодный, как этот, до сих пор являлся ей в кошмарах — крики, боль, а потом тишина, страшная, абсолютная тишина, и лицо повитухи, качающей головой. Два года она молилась, два года надеялась, что Господь смилостивится над ней, и вот снова — этот страх, это чудовищное ожидание, когда каждое движение ребёнка внутри отдаётся не радостью, а ужасом.

— Матушка, вам бы отдохнуть, — робко предложила Беатрис, глядя на свекровь с той смесью страха и почтения, которую испытывали к старой графине все обитатели замка. Голос её дрожал — не только от холода, но и от нервного напряжения, что копилось в ней все эти дни. Она почти физически ощущала, как тяжёлый ком страха в груди растёт с каждым часом, с каждым порывом ветра за окном. — Лекарь сказал, что вам вредно волноваться. А буря эта...

— Буря? — старуха скрипуче рассмеялась, и смех этот прозвучал жутко в завывании ветра за стенами. — Это не буря, дитя. Это предки наши стонут. Это море плачет по тем, кто ещё не родился и кто скоро уйдёт. Не лекарям меня учить, я сама тридцать семь родов приняла в этих стенах и тридцать семь душ отправила в последний путь. Я знаю, что говорю.

Графиня на мгновение прикрыла глаза, и перед её внутренним взором пронеслись все эти годы — крики рожениц, первый плач младенцев, а потом... потом лица матерей, которые она утешала, когда ребёнок уходил, не успев пожить. Тридцать семь душ. Тридцать семь жизней, прошедших через её руки. И каждый раз она чувствовала эту боль — острую, как нож, режущую прямо по сердцу. Но она научилась не показывать этого, научилась быть твёрдой, как скалы, о которые билось это проклятое море.