Сердце Волка

ЭПИЛОГ

Вера

После того как папа нашел меня, я провела в больнице больше двух недель. У меня было истощение, обезвоживание, солнечные ожоги. А еще, наверное, глубокая эмоциональная травма, потому что каждый день ко мне приходил психолог.

Сначала я отказывалась с ним разговаривать — просто отворачивалась к стене. Все силы я тратила на то, чтобы верить — Никита жив. Отец поклялся, что Охотник, который стрелял в моего Волка, промахнулся.

Также, еще в больнице, папа сказал, что теперь между зверодухами и людьми заключено перемирие. Пока Волки не нападают на людей, Охотники не трогают Волков. И еще одно условие — больше зверодухи не будут создавать пары с людьми. Никогда. Ни при каких условиях.

Означало ли это, что я больше не увижу Никиту? Какой выбор он сделает: единственная любовь или безопасность зверодухов? И какой выбор сделаю я?

На пятый день период самобичевания и депрессии закончился. Я просто проснулась и поняла, что нужно жить дальше и верить, что когда-нибудь все изменится — и я увижу своего Волка. В конце концов, что еще делать девушке с моим именем?

Я стала разговаривать с психологом, ходить на дурацкие процедуры. Едва меня выписали, коротко постриглась, все шпильки отправила в мусорный бак.

И вот на следующее после выписки утро я просыпаюсь в своей детской. Окно распахнуто, ветер покачивает занавески, солнце скользит по книжным полкам. В комнату на цыпочках входит папа, замечает, что не сплю, и целует меня в нос. «Доброе утро, родная!» Он готовит омлет на завтрак, я выжимаю апельсиновый сок, и мы долго сидим за столом, словно пытаемся наверстать последние годы. Потом следует новое утро и десятки других семейных завтраков.

В сентябре мы переехали в свой частный дом на окраине города. Теперь у меня практически нет свободного времени — целыми днями я просиживаю за учебниками, потому что решила завязать с экономикой и стать биологом. А по вечерам мы с папой смотрим советские фильмы, потом долго их обсуждаем, иногда по-настоящему спорим о героях или актерской работе.

Мы не говорим о Волках — ни единого слова. Словно никогда их и не было. Иногда мне кажется, что отец больше не имеет с Охотниками ничего общего.

Моя жизнь спокойная, размеренная и предсказуемая. Но тоска по Никите не исчезает, она словно медленно действующий яд. Я брежу Никитой во сне, чувствую его присутствие днем. Временами тоска становится физически невыносимой. Тогда я дожидаюсь, когда папа уйдет из дома, и достаю из тайника сложенный вчетверо тетрадный лист.

Смотрю и сморю на схему. Так часто провожу пальцами по буквам, что они уже начинают тускнеть. Отмечаю, какой у Никиты аккуратный, ровный — совсем не врачебный — почерк, и каждый раз на глазах наворачиваются слезы.

Я всматриваюсь в этот клочок бумаги, представляя на месте линий глухие леса и широкие реки. Где-то там живут необыкновенные люди с телом человека и духом зверя. Где-то там живет мой любимый Волк.

Алекс

Прутья клетки.

Это было первое, что я увидел полгода назад, когда открыл глаза после пожара. Так себе зрелище — но куда приятнее, чем черти и кипящие котлы.

Я не умер. И это было странно.

Вместо того чтобы сжечь Охотника заживо, Волки посади меня в клетку.

Долгими днями и ночами, собирая информацию по крупицам: обрывкам разговоров, взглядам редких гостей, — анализируя воспоминания, я пришел к выводу, что меня спасла Лесс. Сама подожгла бензиновую дорожку и сама же вытащила из огня, когда я потерял сознание, надышавшись оксидом углерода. Что в ней оказалось сильнее ненависти? Я мог бы предположить, что благоразумие (из меня вышел бы неплохой предмет шантажа или торга), если бы не одно «но». За полгода в моей жизни ничего не изменилось. Я просто изо дня в день мерил шагами клетку, жрал баланду и ходил в ведро.

Кстати, насчет «жрал».

В первый раз меня пришла кормить лично Лесс. Принесла миску холодной размазни, а ложку не дала — мол, ешь как животное. Стояла и смотрела, с издевкой, словно эта игра. Тогда я поднял жестянку и, глядя в глаза моей подружке, съел все — используя ладонь вместо ложки. Еще и пальцы облизал. А потом сжал ладонями прутья клетки, бросая Лесс ответный вызов. Хочешь устроить мне Волчью ферму? Валяй.

— И раз уж ты здесь, может, и ведро за мной вынесешь? — это я уже произнес вслух.

В качестве игрушки я тотчас ей и надоел. Так что с тех пор помои два раза в день мне приносили неказистые, суровые, угрожающего вида молодые Волчицы. Картинка, которая вырисовывалась, говорила, что это скорее не деревня, а военный лагерь.

Единственным моим развлечением стали попытки восстановить хронологию событий с момента моей встречи с Лесс. Я понял, что пожар на Ферме, скорее всего, стал катализатором ее обращения. В значит, именно Лесс в образе волка я видел, прикасаясь к лежащей на боку фуре. Моя лесная девочка устроила аварию, чтобы заскочить ко мне в машину. Это Лесс оказалась хозяйкой «Гольфа», в котором увезли Веру. Бьюсь об заклад, она и дом сожгла, на пепелище которого я побывал.

Думаю, пожар в кафе — тоже ее рук дело. Она спалила его, чтобы инсценировать спасение меня, втереться в доверие. Но этого оказалось мало, так что Лесс еще и залезла ко мне на колени…