Сердце за гранью

1 глава

Переход между мирами никогда не ощущался одинаково, и, если честно, я давно перестал ждать от него хороших манер. Иногда он проходил почти мягко — как будто тебя на секунду окунали в холодную воду, а потом возвращали обратно, только с лёгким звоном в ушах и странным ощущением, что твои кроссовки забыли, к какой вселенной относятся. Иногда переход бил прямо в грудь, как бас на слишком громкой вечеринке, после которой ты обещаешь себе больше никогда не слушать музыку так близко к колонкам, но всё равно слушаешь. А иногда он превращался в цветной кошмар, где верх, низ, время, память и желудок начинали спорить, кто из них первым сдастся.

В тот раз всё пошло неправильно ещё до того, как я успел убедить себя, что держу ситуацию под контролем. А я, между прочим, очень хорошо умел убеждать себя в этом. Практически профессионально.

— Майлз, у тебя меньше минуты до закрытия окна, — сказала Гвен в коммуникаторе, и её голос, пробиваясь сквозь треск помех, звучал так, будто она одновременно пыталась не паниковать и уже знала, что я сделаю что-нибудь глупое. — Только не геройствуй.

Я висел вниз головой на паутине между двумя обломанными балконами, одной рукой удерживая кусок бетонной балки, другой прижимая к себе мальчишку лет шести в куртке с динозаврами. Куртка была ярко-зелёная, вся в грязи и серой пыли, но тираннозавр на кармане всё ещё выглядел так, будто готов лично разобраться с концом света. Под нами ревела улица: сирены, крики, визг тормозов, грохот падающего стекла. Над кварталом крутилась фиолетовая воронка, огромная, как плохая идея, которую никто вовремя не остановил. Она тянула в себя воздух, бумагу, пыль, куски рекламных щитов и моё хорошее настроение, которого и так оставалось немного.

— Я? Геройствовать? — выдохнул я, чувствуя, как бетон в руке осыпается крошкой и неприятно вибрирует, будто собирается развалиться прямо сейчас. — Гвен, ты меня явно с кем-то путаешь. Я здесь просто декоративный элемент.

Мальчик всхлипнул и вцепился пальцами мне в шею так крепко, что я почти почувствовал его ногти через костюм. Его дыхание было горячим и рваным, почти беззвучным из-за шума вокруг, но я слышал его лучше всего остального. Так всегда, бывало, в такие моменты: мир мог рушиться, сирены могли орать, злодеи могли читать монологи о неизбежности, но, если рядом плакал ребёнок, всё лишнее отступало на задний план.

— Мы упадём? — спросил он, и голос у него был маленький, совсем не подходящий этому огромному, треснувшему небу.

— Нет, — сказал я сразу, прежде чем страх успел добраться до него глубже. — У меня есть правило: если на тебе куртка с динозаврами, тебя нельзя ронять. Это официальный закон. Очень древний. Его придумали, кажется, ещё до астероида.

Он не рассмеялся, но его пальцы чуть ослабли. Для взрослого это было бы почти ничем; для ребёнка, который висел над улицей в объятиях незнакомца в маске, — уже победа.

— Майлз, — снова сказала Гвен, и теперь в её голосе появилось то самое напряжение, от которого у меня внутри неприятно сжалось. — Тридцать секунд.

Портал домой мерцал между зданиями, чуть выше перекрёстка, где перевёрнутая машина дымилась рядом с автобусной остановкой. Он был овальным, синим по краям, белым в глубине, и выглядел почти красиво, если забыть, что такие вещи обычно красивы ровно до того момента, пока не решают разорвать тебя на атомы. Я видел внутри координатные линии станции, знакомые маркеры, безопасный коридор. Всё было так близко, что я мог бы почти поверить: сейчас я передам мальчика спасателям, проскочу в окно, получу от Гвен взгляд «я же говорила», скажу что-нибудь умное вроде «зато все живы», и день закончится не хуже, чем большинство моих дней.

Конечно, именно тогда моё паучье чутьё взорвалось.

Оно не просто кольнуло в затылке и не тонко зазвенело где-то под кожей, как обычно перед опасностью. Нет, оно ударило белой вспышкой изнутри черепа, такой резкой, что я на мгновение перестал понимать, где у меня руки, где паутина, а где мальчик, которого нельзя было отпускать ни при каких обстоятельствах. Мир качнулся, воронка над городом расплылась, здание слева вытянулось в длинное серое пятно, и только детское дыхание у моего плеча вернуло меня обратно.

Портал впереди дрогнул. Не как нестабильный переход, не как окно, которому не хватает энергии. Я видел такие сбои слишком много раз: они искрили, хлопали, плевались радиацией, иногда вели себя как тостер, у которого тяжёлые отношения с электричеством. Этот портал изменился иначе. Его будто схватили, с другой стороны, невидимыми руками и начали выворачивать. Синий свет потемнел, белая сердцевина пошла мутными разводами, а по краям вспыхнули тонкие золотистые линии, похожие на трещины в стекле или на вены под кожей чего-то живого.

Мой браслет завизжал. Звук был резкий, металлический, злой; он прошёл по нервам так, что я стиснул зубы. На внутреннем дисплее замелькали предупреждения, одно поверх другого, слишком быстро, чтобы прочитать всё сразу, но достаточно ясно, чтобы понять главное: система не просто не справлялась, она была напугана. Если бы устройства умели молиться, мой браслет сейчас бы уже начал.

— Гвен, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нормально, хотя внутри всё уже стало холодным. — У меня проблема.

— Я вижу, — ответила она. — Что ты сделал?

— Почему сразу я?

Портал потянул меня к себе. Не ветром, не гравитацией, не электромагнитной штукой, которую можно было бы потом красиво назвать на брифинге. Это ощущалось гораздо хуже: будто кто-то ухватил сам маршрут, саму линию моего возвращения домой, и сдвинул её в сторону, как неправильную ноту в песне. Паутина, на которой я держался, натянулась до тонкого писка, мышцы в плечах вспыхнули болью, а мальчик снова вскрикнул, потому что нас резко повело вперёд.