Сердце, закалённое стужей

Пролог

В далеких от столичного града краях, затерянных меж лесами, горными хребтами и снежными равнинами все еще верят — суть мироздания держится не столь на добротных бревенчатых стенах изб или же остроты топора, сколь на тонкой, едва ощутимой грани, что веками отделяет Явь от Нави. Студеной зимою эта грань истончается боле всего, точно первый лед на реке, делая тени длиннее, тишину — еще зловещее, а недобрые слова, даже ненароком оброненные шепотом тяжелее камня на шее…

Оттого то, когда на деревне раздался будоражащий душу вопль, заставляющий от ужаса кровь, леденеть в жилах, старики, побросав дела насущные, начали креститься, а матери хвататься за сердца, пряча своих чад под подолом юбки. То был даже не крик… именно вопль, горловой, панически-истеричный от первобытного страха… такой, что переполошенные жители гурьбой вывали из своих добротных протопленных изб на заснеженную улицу, позабыв про лютую стужу.

Источником сего кошмара был не кто иной, как старейшина Ермолай, первый человек на деревне. Слепорожденный старец, чьи глаза были затянуты бельмом, но внутреннее око ведало куда больше зрячих, вот уже вторую седмицу отказывался и носа показать из своей покосившейся чернеющей избы, твердя о чем-то своем… Но сейчас он, вцепившись мертвой хваткой в косяк побелевшими от мороза пальцами, стоял на пороге босой, в одной исподней рубахе. Из перекошенного ужасом рта вырывалось чудовищные, полные обреченности выкрики:

— Зимобор восстал… Он ненасытен и зол! Он сживет со света весь род человеческий!

Тем же вечером вся деревня, от мала до велика, собравшись в большой избе для собраний, замерла в предвкушении речей от старейшины, что еще ни разу не ошибался. Спертый от немой тревоги воздух горницы удушал ароматом сушеных трав чабреца да зверобоя бабки Арины, местной лекарки, без сомнения, знающей толк в зельях да наговорах. Она словно безумная окуривала своими травами каждого из присутствующих, шепча наговоры от порчи и лихого глаза. Но этот аромат, казалось, не рассеивал страх, а придавал ему форму, делая еще более осязаемым.

А в красном углу, прямо под ликами святых, смотрящим на людское горе с благочестивым терпением, на почерневшей от времени лавке сидел сам старик Ермолай. Казалось, дни самовольного изгнания, вытянули из него последние крупицы жизни, превращая старейшину из человека в бесплотную оболочку, лишенную души. Однако его устремленные прямо в пустоту слепые глаза не давали остальным и шанса обмануться… каждый из здесь присутствующих чувствовал – старец и сейчас видит нечто неподвластное им, зрячим.

Скрипучий голос старейшины прорезал давящую тишину горницы, лишая жителей деревни последней надежды на светлое будущее:

— Морозко… Думаете, этот добродетельный дед, что щиплет щечки красным девицам да одаривает своей благосклонностью чистых душою и есть хозяин зимы? Нет! Все вы заблуждаетесь! Есть другой… Могущественней… древнее! Он тот, кто существовал еще до великого Перуна, самого прародителя Рода, и тот, кто будет существовать, когда на земле русской не останется ничего живого. Он – сама первозданная стужа в своей истинной ипостаси, что царила еще до сотворения мира… Зимобор! Чувствую, как сила его пробуждается вновь, множась тысячекратно с каждым днем… что бывает лишь раз в сотню лет. И если он решил явиться… вслед за ним в мир явится дитяте его – Снедич, что принесет гибель всему живому!

Медленно обведя взором своих слепых глаз побледневшие от ужаса лица собравшихся, Ермолай, продолжил уже тише, а оттого еще более ужаснее, заставляя каждого вжимать голову в плечи:

— Не заблуждайтесь… Рождается Снедич не от плоти людской, является он из отблесков первого лунного света на нетронутом снегу, из льдины, что промерзла до самого основания живой водицы окияна, из последнего вздоха духа зимней вьюги… Лик дитяти изящен и бесхитростно-невинен, но глаза… глаза выдают всю власть воли Зимобора! Словно две глубоких проруби в реке Смородине под Калиновым мостом, в этих глазах лишь бесконечная, до самого нискончания веков всепоглощающая пустота… завлекающая в свои сети и несущая лишь смерть.

В добротной бревенчатой избе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь треском дров да прерывистым дыханием борющихся с ужасом жителей деревеньки, каждый из которых в глубине души мечтал об одном — чтобы их миновала незавидная участь.

Но они не знали, что молиться было поздно… Как не знали и того, что Снедич уже был среди них…

На самом краю этого небольшого поселения, в приземистой одиноко стоящей избушке крепко накрепко запирали ставни ничего не подозревающие Лука и Марфа. Их сердца разрывались на части от страха за тихую, болезную девочку с волосами цвета льняного семени и глазами, в которых мерцала сама вьюга-метелица, которую они случайно нашли прямо у порога в самую беззвёздную студеную ночь года. Укутав девочку в десяток одеял, они пытались согреть ледяную кожу бедняжки, еле слышно шепча молитвы всем известным богам, слова утешения и пугающие своим предупреждением колыбельные… все лишь бы спасти девушку.

Пара, что давно прошла ряд свадебных обрядов, считала сие настоящим чудом… дорогое дитя, ниспосланное свыше.

Они и подумать не могли, что приютили в своем доме лютую стужу… Ту, что слепой старец нарек не иначе как началом их общего конца.