Сердце, закалённое стужей

Глава 1

Ярмороз… я ненавидела его всей душой! Не сам праздник… нет, зимние забавы с перетягиванием каната, молодецкими играми, раскатистым хохотом и дурманящим дух румяными оладьями и сбитнем, аппетитно плывшими по деревне были мне очень даже по душе… Я ненавидела потребность покидать уединение своей хоть и небольшой, но уютной избушки на окраине, и, подставив спину под испытывающее, колюще своей злобой и завистью взгляды, слышать тот самый, до боли знакомый шепот сплетен, от которых замирало сердце:

— Гляди, ледяная-то наша вон, погреться вышла, — прошипело из-за местами поизносившейся плетени, и мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы узнать пропитанный ядовитой желчью голос Мирославы. Женщины, с именем, которое словно было даровано в насмешку самою судьбою…

— Тьфу-тьфу, — трижды сплюнула через левое плечо ее вечная соратница по сплетням Агафья, — как бы не сглазила по дороге. Вечно одна, точно глухая сова на сухом дереве. Никто с ней не водится, не знается… и правильно же делают! От греха подальше! — Перекрестившись, обе старушки еще долго поглядывали мне вслед осуждающими взглядами и не только.

— А я свечение по ночам от ее избы порой вижу, — вторил им громкий третий голос. Это, к моему изумлению, была Анна, дочка мельника, что только начала входит в пору цвета. — Голубоватое такое… не иначе как с нечистью Снежка знается…

От троицы послышалось паническое оханье да аханье, думаю, крестились они еще долго. А я лишь глубже, закутавшись в грубую ткань поношенного платка, на котором давеча вышила пару узоров, заставила себя ускорить шаг. Понимая, что сплетницы за слова свои останутся безнаказанными, лишь сильнее сжала своими тонкими бледными пальцами плетеную ручку лукошка, на глубине которого покоились мои творения – не пылающие алыми маками и не усеянные пестрыми глупыми петушками, коими без устали торговала ярмарочная шантрапа… В моих платках и рубахах была сокрыта тихая, вечная музыка зимы: их покрывали хрупкие звезды-снежинки с россыпью непохожих друг на друга лучиков, гипнотические морозные спирали, стилизованные лапы елей, спрятанные под тяжестью алмазной изморози. Но открыто торговать на площади я не могла… Здесь, среди тех, с кем бок о бок росла долгие годы, я была хуже ведьмы – я была чужой… Оттого-то завороженные искусной магией узора, люди, тайно подкарауливая меня в темных переулках, скупали каждое изделие втридорога, не забывая, чьих это рук дело.

«Про́клятая» — прорезал тишину шепот девицы, аккурат перекладывающей из моей корзины в свою последнюю рубаху. Увидев мои расширившиеся от ужаса глаза, она рванула в сторону так быстро, словно я правда могла послать вслед нечистых.

Стоит ли говорить, что я впрямь изначально была не такой, как все? Леденящий кожу мороз, которого оправданно боялись жители деревни, был моей родной стихией. Не ощущая привычного людям холода, я могла часами бродить по лесу в самую лютую пору просто чтобы послушать успокаивающий душу хрустальный звон мороза. А в мгновения тревожности или же страха со мной приключались и вовсе диковинные вещи, объяснить которые не в силах были и просвещенные умы приезжих. Например, вода в колодце, у которого меня дразнили девчонки и мальчишки, покрывалась толстой ледяной коркой, а на оконных стеклах мгновенно безо всякой на то причины, расцветал причудливый узор из ледяных папоротников, словно от дыхания незримого ледяного духа. Жители деревни видели во всем этом дурное предзнаменование… печать нечистой силы, от которой мне никогда не избавиться.

Единственным щитом от желания жителей деревни изгнать меня были родители, находившие моим «чудачествам» неправдоподобные оправдания. Родители и он… Ваня.

Переступив порог площади, на которой проходило гуляние, я внутренне сжалась под недобрыми взглядами баб, шептавшихся неподалеку. Но я обещала прийти…

Ваня ждал меня.