Сердце, закалённое стужей

Глава 3

Празднество на площади уже было в самом разгаре и представляло собой всю широту души людей, рожденных в условиях истинной русской зимы. Режущие ухо звуки гармони, сплетающиеся в благозвучную мелодию, остервенело перекрикивались гомоном торга: заранее подготовленные прилавки, да привезенные из домов телеги умельцев были доверху набиты предметами чернолощеной посуды, свистулек в виде диковинных зверьков да прочие ремесленные изделия. Ткачихи горловым хором расписывали преимущества о приобретения рубах, расшитых красно-черными обережными узорами — берегинями да солнечными конями… От лавочек, которые облепили дети мал мала меньше, тянуло свежими блинами с маком, пережаренными орехами и заставляющим от витающей в воздухе сладости прикрыть глаза душистым медом.

Ребятня, словно нестройная стайка только что оперившихся птенцов, с визгом неслась с ледяных горок. Раскрасневшиеся мужики мерялись силой в кулачных боях или же пытались выбить добротный чурбан из мерзлого снега. Самые же лихие молодцы без устали норовили очередной попыткой добраться до трепещущего на ветру заветного приза на высоченном обледенелом столбе. Красные, с ручной выделкой и искусно украшенные вышивкой, сапоги — таковой приз мог стать залогом удачного сватовства как перед сомневающимся папенькой, так и с ужасом поглядывающей на сие действо молодой дивчиной. Девушки, обряженные в свои лучшие платки да ленты, пестрящие на белоснежном снегу, словно живые изящные цветки водили хороводы вокруг соломенного чучела Ярмороза в венке из сосулек, да распевали архаичные обрядовые песенки, восхваляя и призывая добросердечную подругу – весну.

В самом же сердце беснующегося весельем праздника, под восхищенными вздохами толпы сияло главное чудо: целый ледяной садик, рожденный руками Ивана. Хрустальные недвижимые лепестки цветок ярко переливалась на зимнем солнце, отбрасывая радужные блики, а диковинные редкие звери из древних сказов, расположившиеся подле этой красоты, словно готовы были тотчас же рвануть со своего места…

Сейчас Ваня мастерил заключительный экспонат и царицу сего чудесного сада – Зимушку-матерь. Обряженная в праздный наряд, огромная статуя, высотой верно с целый терем, горделиво взирала с той недосягаемой для обычного человека высоты на окружающее пространство переполненной площади. Я прямо-таки застыла в тени одного из прилавков, не в силах сдвинуться с места, однако смотрела я вовсе не на скульптуру… я смотрела на него. На то, как играли под кожей, не скрытой теплым тулупом мышцы предплечий, как он в заботливом, практически молитвенном жесте вел резцом по ледяной глыбе, будто нашептывая ей сокровенные былины о Морозко со снегурочкой, и лед с благодарностью вторил ему, крошась алмазной пылью. Ваня за годы мастерства так и не стал тем, кто бездумно режет по материалу, объясняя свои действия всего-навсего простой помощью по освобождению красоты, которая и так заключена во всем насущном.

Он уже не был тем самым пареньком с ножичком и грубо отесанной снежинкой-подставкой. Годы превратили мальчугана в богатыря с широкими плечами и могучими руками, познавшими как силу топора, так и нежную смертоносность резца. Его лицо, с огрубевшими и сформировавшимися в мужественный профиль линиями вечно обветривалось на морозе, но глаза… Эти глаза оставались все такими же, с искренним восхищением, теплотой и искоркой озорства… Словно почувствовав мой взор, Ваня вскинул голову и резко обернулся, встречаясь со мной взглядами через многочисленную толпу. Время замерло… Шум праздника потонул в гуле бурлящей крови у висков, когда, махнув мне, Ваня приветливо улыбнулся.

Пока он спускался с подмостков, я нерешительно сделала пару шагов из своего укрытия. Сердце отчаянно колотилось, желая выпорхнуть в руки мастера и остаться там навсегда… Каждый сделанный шаг с хрустом утопающих под ногами снежинок давался с трудом, так как я чувствовала брошенные в меня колючие взгляды девушек на выданье, румяных красавиц с тугими косами. Их злые перешептывания безостановочно жужжали за спиной, обвиняя меня в колдовстве. Других вариантов, чем я, бедная тихоня, могла привлечь внимание пусть не вояки, но все же одного из самых завидных женихов деревни они не могли…

— Снежана! — его окрепший бархатный голос пробился сквозь гомон других голосов, обращаясь ко мне. — А я уж боялся, не придешь! Иди же, полюбуйся, что Русь-матушка, да руки мои смастерили для тебя.

«Для тебя»… Эти слова сладкой истомой тепло обволокли трепещущее сердечко.

— Дивно… — еле слышно выдавила я, вплотную приблизившись к заключительной фигуре чудесного садика, но все же не решаясь поддаться тонкой грани, что отделяла меня от общего веселья.

— Дивно, да не живо, — понурил голову Иван, одновременно поправляя на макушке шапку. Я знала этот скептический взгляд… Редко он был доволен своею работою, ссылаясь на отсутствие мастерства. — Лед то, конечно, и сверкает на солнце точно заморская драгоценность… да… души-то в нем нет, понимаешь? Молчит окаянный, не отзывается здесь… — парень тяжело ударил себя кулаком в грудь, прямо туда, где билось горячее молодое сердце, — Вот… если бы… — он замолчал, глядя на меня тем самым взглядом, который бывал у него, лишь когда парень собирался сделать что-то безумное. – Если бы я для этой статуи мог твои необыкновенные глаза списать! А что? В них и синева небес, и глубина лесных озер, скованных первым льдом… и вся невысказанная тайна нашей северной земли! Уверен, во всем мире лишь ты одна, моя снежная княжна способна вдохнуть в этот лед настоящую душу!

На последних словах я с ужасом отшатнулась, а в глазах мелькнул неподдельный дикий испуг.

— Что ты молвишь, Ванюша? Не смей… — прошептала, чувствуя, как к сердцу подступает давно позабытый кошмар. – Ежели услышит кто, нам обоим…

Не успела я договорить, как из беснующейся толпы, словно медведи из берлоги, выплыли братья Кузнецовы. Они, также как и Ваня, пробовались в искусстве резьбы по льду, но, к сожалению, их убогие ледяные медведи и корявые снежные крепости не шли ни в какое сравнение с искусно сложенными работами Ивана, отчего черная зависть и злоба множились стократно превращаясь в неконтролируемый поток грязи.