Сердце, закалённое стужей

Глава 4

… Как добежала до нашей старенькой избушки на краю деревеньки, самого края леса, ей-богу не поняла. Это место оставалось тем самым единственным пристанищем, где под низкими закопченными гарью потолками да не выветривающегося стойкого запаха сушеных трав вперемешку с печною золою я свободно могла дать волю слезам. Сердце бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди, а в ушах стоял оглушительный гул толпы с праздника: «Ведьмовка! Прочь отсюда! Проклятое отродье!»

Заперев дверь на тяжелый засов, я устало припала к шершавым бревнам, разревевшись навзрыд. Горькие слезы, как обычно, даже не успевали скатиться до подбородка, превращаясь в ледяные дорожки. Состояние души моей вновь явило миру дурное предзнаменование, в горнице стало жутко холодно, несмотря на протопленную с вечера печь, а по стенам сказочным витиеватым узором во все стороны разошелся иней, словно сама матушка-зима явилась, вплетая в уют жителей этого дома леденящие нити моего горя.

Пребывая в состоянии глубочайшего горя, я не сразу услышала несмелый топоток у порога, да приглушенный шепот, после которого раздался настойчивый стук в дверь.

От ужаса я замерла, закусив до боли кулак.

«Неужели уже нашли? Зачем пришли? Неужто добить?»

— Снежанушка, — донесся до ушей сдавленный, дрожащий от волнения голос Марфы, моей матери. — Дитятко мое ненаглядное, отопри скорее двери своим маменьке с тятенькой!

Словно кочуя на задворках сонного царства, отодвинула я тяжелый засов. На пороге, кутаясь в тяжеловесные, потертые временем тулупы, стояли оба моих родителя— Марфа да Лука. Лица их, испещренные морщинами были белы, точно снег, да искажены таким неподдельным страхом, словно им и самим пришлось только что скрываться от погони злых языков да тяжелых камней. В глазах Марфы стояли слезы переживания, а привыкшие к топору и тяжелой работе в лесу руки Луки нервно перебирали полы торчащей из-под тулупа рубахи.

— Пустишь? – не смея поднять головы, буркнул Лука, и я посторонилась.

Как только они вошли в сени и сбили с валенок снег, я опрометью бросилась запирать дверь. В и без того тесной горнице стало тесно от дискомфорта и неспособности найти правильных слов и гнетущего напряжения. Марфа не теряя на слова времени, широко раскинула руки, куда я, словно раненая птица, бросилась, прижимая голову к ее плечу. Я чувствовала, как ее тело сотрясается от беззвучных рыданий, а пальцы беспорядочно вцеплялись в одежду, словно боялись, что меня с минуты на минуту навсегда отлучат от отчего дома.

— Прости нас, голубушка… прости грешных… — всхлипывала матушка, роняя слезы, которые, падая на мои волосы и лицо, топили мой собственный лед.- Мы не решались… боялись людской молвы… долгие годы молчали, надеялись, что все забудется, переменится… что ты израстешься…

Лука же, тяжело дыша, опустился на лавку пред обеденным столом, взял в руки шапку и опустил голову, сгорбившись, словно вся тяжесть мира легла на его плечи.

— Правда должна быть явлена, Марфа, — с тяжелым сердцем произнёс он, достав из-за пазухи потрепанную временем котомки из грубой, потерявшей цвет ткани, которую положил на стол. Каждое движение папеньки было пропитано величайшей скорбью, словно после того, как он явит мне какой-то секрет, случится что-то ужасное.

Причитания Марфы прекратились, только лишь котомка коснулась стола. В избе воцарилась мертвецкая тишина, нарушаемая лишь веселым потрескиванием поленьев.

— Садись, дочка, — отец кивнул в сторону лавки, напротив которой сидел сам. Его обычно твердый голос осип, заставив его откашляться. – Правду ты, дочка, от нас услышать должна… Всю, что мы не только от людей так долго хоронили, но и от тебя само́й.

Я, онемев, опустилась на лавку. Марфа, придвинувшись вплотную ко мне, сжала мои ледяные руки в своих невероятно заботливых шершавых ладонях, согревая их своим дыханием и дрожью.

Лука тяжело вздохнул и уперся взглядом в один из уголков дома, словно видя там воспоминания из прошлого…

— В самую лютую зиму, когда метель бушевала такая, что свет белый померк так, что не видать ничего на расстоянии вытянутой руки, под обезумевший вой волков на погосте, накатил на деревню ужас с пророчеством старика Ермолая. Мы с Марфой не пошли тогда в избу для собраний, так как только свадебку справили да жили тут, на самом отшибе. Марфе тогда худо стало, мороз обуял голубушку мою, — Лука с нежностью глянул на супружницу, с коей в горе и радости прожил столько лет, — вот и выбрался я из дома за дровами. Помню, мороз нещадно щипал за щеки, а снег хрустел, забирая в свои сети по самое колено…возвращаюсь, я, значит с вязанкой дров к крыльцу и вижу… ба! У самого порога огромный сугроб появился, да не простой, а словно аккуратно сложенный руками человечьими, а в нем, сугробе том, сверток лежал, будто в колыбели детской. Холодный такой сверток, инеем припорошенный…

Лука сделал небольшую паузу, собираясь с духом, после чего продолжил:

— Разгреб я я снег этот значит… а там ты! Да завернута не в пеленки, в тонкую ткань, серебрящуюся под светом луны, холодную, но до невозможности прочную… а рядом… лежало это — он кивнл в сторону котомки.

Марфа подхватила за супругом, голосом, срывающимся на шепот:

— Ты не плакала Сежушка… А глаза твои, такие синие-синие, как небо в зимнюю глубокую ночь, смотрели на меня с такой мудростью да спокойствием… совсем не по-младенчески, понимаешь? А на щечке, прямо вот здесь, — Марфа коснулась моей правой щеки, — лежала маленькая снежинка, которая даже у печки не таяла.

— Мы взяли тебя, — в отеческом голосе Луки слышалась твердость намерения.— А что еще оставалось? Дитя же… Одеяльцем тогда тебя укутали, у печки пригрели… но ты… ты ни секунды не дрожала. А наутро, когда метель успокоилась, мы увидели следы! Прямо от нашего порога вглубь леса, в самую непроходимую его чащобу. И следы те… были нечеловеческие! Словно кто-то скользил, не оставляя за свежих сугробах вмятин.

Потянув за веревочку на котомке, Лука ослабил узелок, являя всем содержимое тайника. Это была не детская одежда, хотя та самая пеленка все же была рядом… фигурка, вырезанная из мамонтовой кости и прочного, переливающегося на свету камня в виде женщины-духа, чье лицо было по суровому — прекрасным, а тело завернуто в стилизованные ветра. Помимо фигурки здесь лежали три легоньких монетки неизвестной чужеродной чеканки.