Сердцебиение крыльев

Глава 1 - Дальше, дальше и дальше...

Мы вдыхаем аромат цветов, позволяем белоснежным облакам украшать ясные дни. Солнце отдало нам свою пламенную душу. Дождь, снег, свет — венцом украшают наш храм, наш мир, в котором мы — главные существа, алчные боги. В этом мире всё создано для нас: всё самое светлое и даже самое тёмное. Нам подарили всё. Так почему же мы умираем?

Разбалованные императоры и императрицы привыкли, что их извечно обнимает шёлк жизни — Будущее, где непременно есть они и будут всегда. Мы покупаем жизнь деньгами, словами, обещаниями и предательством. Шёлк дорого стоит, а любящий нас мир временами избирает фаворитов в шёлке понаряднее. Нет, не мир избирает. Люди избирают.

Мы любуемся жизнью цветов, не осознавая их трагедии. А ведь цветы научили нас видеть всё глазами Бога: «Как же быстро отцветает сад! Как же прекрасны цветы по весне!» — возможно, это некогда станет лозунгом седой и юной вечности. Но императорам и императрицам его ведать ни к чему. Они так прекрасны в шёлках жизни, они так прекрасны... Нет, нет! Ваши короны нисколько не пошатнулись! Но позвольте одной душе поведать вам свою историю... Мы последуем за пурпурным шлейфом одного императора туда, где обитают самые изысканные портные шёлков жизни.

Всё началось с того, что белоснежные шёлка жизни беззастенчиво стянули с моего трона, а судьба, не сказав слов прощания, будто поставила точку на финальной странице моего века. Тёплые ладони жизни передали меня сырой неизвестности. У мира оказался иной господин — это определённо был государственный переворот. Отчего же лишь на последнем издыхании мы, наконец, видим то, чему на самом деле учил нас мир? Например, жизнь человека похожа на природный цикл:

Весна — это время понимания законов мира и пробуждения разума.

Лето — та светлая и тёплая юность, когда нам всё становится знакомо, когда мы полны чаяний, покуда не наступает она...

Осень — именно она покажет нам, что рано или поздно всё увядает. Тогда мы вроде становимся умнее и отпускаем ложные чаяния.

Зима — глубокая старость... погружённая в толщу своих размышлений, радостей и печалей, которые изредка заносит пеленой ледяных искр, заслоняя собой когда-то живущие в нас воспоминания. И хорошо, если к концу своих лет мы сохраняем в сердце то, что будет нас греть изо дня в день, точно огонь в камине.

Моя жизнь протекала в периоде лета, когда я оказался посреди зимне-белоснежных стен больницы и таких же белых халатов врачей.

Трудно было припомнить, каким образом меня угораздило загреметь на холодную каталку. Вереница горящих ламп под потолком выжигала из головы ясные мысли. Сквозь это сияние белоснежного цвета прояснился грохот колес по плитам, а затем послышались встревоженные голоса. Горящий лазер в глаз без предупреждения определенно мог бы стать самым неприятным воспоминанием из жизни.

— Он еще жив! Сердце снова бьется! — голос доносился, как через толщу воды, а затем обратился ко мне. — Держитесь! Слышите, держитесь!

Я слышал. Ответить не мог. Как невежливо.

…И вот она — комната последнего сражения, полная света и звона. Молчаливое и суетное сражение готово было ворваться в это помещение, где все сверкало холодным светом металла. Зачастую с вами сделают все что угодно, только бы где-то отыскать и вытянуть краешек белоснежного шелка жизни, чтобы обернуть им вас. О, как только эти изысканные портные не выманивают из нас этот самый шелк жизни! Они вторгаются своими сияющими иглами аккурат в нашу судьбу! Виснут всеми своими килограммами на стрелках предназначенных нам минут, только бы они немного воротились вспять! И это вам не починить механическую шкатулку, это совсем иное... Это починить тело, что имеет и сердце, и душу. Это борьба за нечто, что плотно вплетено в косу вселенной, и она ой как не любит, если кто-то портит ее прическу! А руки в белых перчатках все порхают над ее косой, как назойливые птички.

Возможно, мне бы стоило подумать о чем-нибудь стоящем... Для эпичности момента. Все-таки это мои последние минуты. Да, последние минуты, я в этом уверен.

Кого я любил?
Что я любил?
Кем я был?
Кто я?

Оглушающая боль в груди разбила мысли и насыпала их в глаза множеством улетающих звездочек. Пульсирующая черным, алым и синим темнота то угрожающе давила перед носом, то безразлично отступала. Кажется, я даже мог слышать, как эта самая тьма смеется над сказками людей, теми самыми сказками, что о загробной жизни... И все же, неужели это оно? Лицо смерти? Неужели здесь, за чертой жизни, не осталось ни одной даже самой маленькой сказочки? И все же, почему так темно? Зато боль прошла. И так легко-легко. Паришь где-то в небытие и слушаешь лишь свою душу.

А как же все-таки обидно! Я даже разочарован. Разочарован! Где же вот это всё, что должно быть?! Что так искусно придумано… людьми? Меня накрыло возмущение, а темнота все вихляла вокруг да около, пока не появились они... Их мягкое мигание вынырнуло из тьмы: то были точно стеклянные, мигающие холодным светом бабочки.

Их было всего две. Они витали друг за другом из стороны в сторону, мигая призрачным светом. Бабочки имели наглость завладеть моим вниманием без остатка. Я волочил за ними взгляд то в одну сторону, то неспешно в другую. Это было очень красиво. Все-таки есть в этой глухой тьме толика милосердия. Даже как-то от души отлегло. Уж больно не хотелось отдаваться столь пустой и лишенной лоска вселенной, а тут... Бабочки. Уже что-то. Вероятно, я бы так и наблюдал за этими стеклянными созданиями, если бы чей-то голос не окликнул меня по имени.

— Дарк?! — ещё раз позвал мужской голос.

Моё «Простите?..» несмело пронеслось по густой тьме.

— Ну, наконец-то Вы ответили! — оживился голос по ту сторону тьмы. — С вами на связи бюро грехов. Спешу сообщить: на вашем счету нет ни одного греха! Поздравляем! — с пышущим энтузиазмом отзвучали слова.

— Кто Вы?

— Ох! Я, должно быть, не представился! Вы уж простите, я тут новенький, ну, сами понимаете. Меня зовут Итон, я работник Бюро грехов! Ха-хах, никогда не устану повторять эти слова! Вы бы только знали, как я стремился занять это местечко! Фуух! Простите-простите, заговорился я. Право, не знаю, можно ли вообще здесь распространяться о своём имени, ну да ладно! Теперь Вы знаете, что в Бюро грехов есть я, Итон! — Напористый голос смолк, очевидно, ожидая ответной реакции на свои любезности. Но, так и не дождавшись от меня ни слова, бодрый голос продолжил: — А знаете, у меня здесь вообще-то столько клиентов накопилось! Вы, наверное, тоже меня долго ждали? Это всё моя общительность. Всё-всё, пока-пока, отключаюсь! Соединяю Вас с Главным бюро!