Серебро и Сажа. Охота на Салтычиху или Чёрный амулет княгини

Глава 1

Барон фон Корф, заместитель управляющего Сыскного приказа Магистериума, опустил «Санкт-Петербургские ведомости», не заботясь о том, что они разложены поверх его утреннего кофе. Капля густых сливок пропитала бумагу жирным пятном. Он провёл влажной ладонью по лицу, закрыл глаза и на мгновение пожелал себе смерти.

Нет, будет куда лучше убить Шереметева. Бесконечно более приятно.

Его камердинер бесшумно вошёл в комнату, балансируя серебряным подносом, в центре которого лежал сложенный треугольником зачарованный конверт. Такие конверты доставлялись только из Магистериума и сгорали через минуту после прочтения. Фон Корф принял послание с чувством дурного предчувствия относительно его отправителя. Когда он сломал печать с изображением всевидящего ока, то понял, что интуиция его не подвела. Это было от самого обер-прокурора Магистериума, который в выражениях, не допускающих двусмысленности, желал знать, какого дьявола происходит.

Фон Корф тоже хотел бы это знать. Прежде чем явиться к обер-прокурору с повинной, ему нужно поговорить с Шереметевым.

Проклятый граф.

— Ваше сиятельство, барон фон Корф прибыли-с, — доложил камердинер, появляясь в дверях внутреннего дворика.

— Проси, — ответил Николай Петрович, вытирая лоб закатанным рукавом рубашки.

Волна жары всё ещё не спала, и всё вокруг казалось высохшим и выцветшим на солнце. Небольшой внутренний дворик его особняка не видел садовника уже много лет. Дикие кусты и сорняки давно всё заполонили, пробиваясь даже сквозь магическую защиту, призванную поддерживать порядок. У Шереметева была сотня других задач, требующих его внимания, но ему нужен был физический труд, а посещать Английский клуб ради карточной игры или дуэли не хотелось. Кусты роз оказались лучшей альтернативой.

Николай рванул засохший куст, пока корни не выворотились из земли, щедро сдобренной перегноем. Он бросил его на вершину растущей кучи поросли. Запахи пыльной земли и гниющей растительности въелись в его сапоги и рубашку вместе с грязью. Птица заливалась трелью, а вокруг головы жужжали мухи. Шереметев отогнал одну и как раз отхлёбывал воду из стакана, когда во дворик вышел фон Корф.

— Николай Петрович, у вас что, недостаточно средств, чтобы нанять садовника? — спросил барон, морщась при виде запустения. — Я вечно забываю, какой вы… своеобычный.

— Здесь чертовски жарко, Карл Иванович. Давайте поговорим где-нибудь в прохладе. Может, за квасом. Или за чем покрепче.

— Хватайте лопату.

Фон Корф поворчал и посетовал на неприличность подобного занятия для человека его ранга. Наконец, сняв с иголочки сюртук и бережно повесив его на спинку садовой скамьи, ослабив галстук, он отбросил его в сторону и закатал рукава тончайшей батистовой рубашки.

— Что вам напоминает эта погода? — спросил Шереметев, указывая на растение, которое нужно было выкопать.

— Балканы. Осаду Измаила, — фон Корф вонзил сапогом лопату, и та с хрустом врезалась в пыльную, потрескавшуюся землю. — До сих пор чую запах пороха и крови.

— У меня до сих пор мурашки по коже, и я всё время жду выстрелов. Или магического удара, — добавил Шереметев.

— Это не та война, от которой у меня мурашки, — мрачно сказал фон Корф.

Шереметев знал, что он имеет в виду. Оба они были свидетелями ужасающих трагедий во время подавления польского бунта. Иногда его подсознанию трудно выбрать, какая из кампаний будет сниться ему в кошмарах. Ни одна из них не была приятной. Он даже не был уверен, была ли та война справедливой.

Они работали вместе в тишине, нарушаемой лишь звуками ударов лопат о землю, редкими выдохами и ощущением пота, заливающего глаза и стекающего по спинам.

Наконец последний розовый куст был вырван, и фон Корф оперся на лопату, тяжело дыша. Шереметев протянул ему стакан с водой, и оба сделали по большому глотку.

— Николай Петрович, — наконец произнёс фон Корф, со звоном ставя стакан на потрескавшийся кирпич дорожки. — Вы знаете, зачем я здесь.

— Ещё бы.

— Мне нужно объяснение. Обер-прокурор требует ответов, и, признаюсь, я в полном недоумении. Что вы затеяли? — Он вытащил из кармана сюртука тот самый номер «Ведомостей», вышедший утром, и развернул его. — Как насчёт того, чтобы я начал читать, а вы скажете мне, что я упускаю?

Шереметев прислонился к нагретой солнцем кирпичной стене и скрестил лодыжки. Фон Корф обильно потел: слишком много званых обедов и недостаточно физического труда. Шереметев испытывал бы только презрение к любому другому чиновнику, получившему своё звание по протекции богатой тётушки, но фон Корф был неплохим человеком и, как ни странно, подходил для этой работы. Он, по сути, дал Шереметеву полную свободу вести расследование так, как ему заблагорассудится. Шереметев предположил, что теперь на кону карьера фон Корфа, и он обязан дать ему ответы.

Барон с треском раскрыл газету, водрузил на нос пенсне и прочистил горло.

— Заголовок гласит: «САЛТЫЧИХА ДОПУСКАЕТ ОПЛОШНОСТЬ? МНЕНИЕ ЭКСПЕРТА». — Он уставился на Шереметева. Шереметев уставился в ответ. Фон Корф продолжил: — «Магистериум добился значительного прорыва в деле о таинственной убийце, известной в народе как Салтычиха. По словам высокопоставленного источника в Сыскном приказе, оперативная группа под руководством графа Николая Петровича Шереметева обнаружила ключевую улику, указывающую на личность безумной княгини. Когда наше издание связалось с графом Шереметевым, он заявил: „Салтычиха не так умна, как всем кажется. В последнее время ею были допущены ошибки. Непростительные оплошности. Мы приближаемся к поимке убийцы. Я не имею права разглашать подробности прессе. Всё, что я могу сказать, это то, что скоро я удалюсь в свою подмосковную усадьбу, а убийца окажется в казематах Петропавловской крепости“».

Чиновник из Сыскного приказа, пожелавший остаться неназванным, подтвердил, что ключевая улика обработана лучшими магами-криминалистами. Он не стал комментировать, ожидается ли скорый арест.