Серебро под ясенем.

Серебро под ясенем.

Часть I. Ясень

Гомель в конце августа пахнет тополиной пылью и асфальтом, который за день успевает набрать жар и к вечеру отдаёт его обратно — вместе с запахом застоявшегося бензина и чего-то неопределённо съестного из открытых окон первых этажей. Спальный район у железнодорожного переезда. Трёхэтажки. Бельё на верёвках, натянутых между балконами. Кошка на подоконнике смотрит вниз с видом существа, которое давно всё про всё поняло и нашло это понимание неинтересным.

Глеб вышел из подъезда в половине седьмого. Ученик не открыл с первого раза, потом долго гремел замком, потом принёс чай, который Глеб не просил и пить не стал. Полтора часа квадратных уравнений. Мальчик соображал неплохо, но делал вид, что не соображает — по каким-то своим причинам, в которые Глеб не лез. Взял деньги, попрощался, спустился.

Во дворе он срезал путь к калитке через детскую площадку с давно облупившейся каруселью. Ясень он заметил не сразу.

Дерево росло в дальнем углу двора, у кирпичного забора, за которым начинался соседний участок с гаражами. Старый, с толстым узловатым стволом и кроной, которая разошлась широко и неровно — так растут деревья, которым никто не мешал и никто не помогал. Кора серая, местами мшистая. Корни выперли из земли у основания, и асфальт вокруг пошёл трещинами — давно, ещё при советской власти, судя по виду.

Качель висела на одной из нижних ветвей. Вернее — на нижней из тех, которые можно было назвать нижними. Верёвки уходили вверх метра на три с половиной, может четыре. Сиденье — обычная деревянная доска, потемневшая от времени и влаги, отполированная там, где держатся руки. Узлы на верёвках были затянуты аккуратно, без самодеятельности.

Глеб остановился.

Что-то в этой конструкции не складывалось в привычное. Детская площадка осталась по другую сторону двора — там были горка и песочница и вышеупомянутая карусель. Эта качель стояла отдельно от всего. И высота была неправильная. Для ребёнка — слишком высоко крепить, неудобно залезть. Для подростка, который хочет раскачаться — тоже неудобно: ноги не упрутся в землю, не разгонишься. Для взрослого — то же самое.

Он подошёл ближе. Потрогал верёвку. Пеньковая, неновая, но крепкая. Верёвки были слегка маслянистые на ощупь — или ему показалось.

Ясень. Ветвь. Верёвки достаточно длинные, чтобы висеть, не касаясь земли.

Глеб поднялся на пенёк у забора, ухватился за сиденье и сел. Ноги повисли в воздухе — до земли сантиметров тридцать, не меньше. Он качнулся один раз, потом перестал. Просто сидел. Во дворе никого не было. Из окна второго этажа доносился телевизор. Где-то за гаражами лаяла собака — лениво, без причины, по привычке.

Было тихо и странно спокойно.

Он сидел и смотрел на двор с этой небольшой высоты, и двор выглядел почти так же, только немного иначе — так всегда бывает, когда смотришь на привычное с непривычной точки.

---

Женщина появилась со стороны арки — той, что выходила на улицу с трамвайными рельсами. Небольшая собака неопределённой породы шла впереди на длинном поводке и обследовала асфальт с профессиональной тщательностью. Женщина не торопилась. Лет сорок пять, может больше — в этом возрасте разница в пять лет перестаёт читаться с первого взгляда. Рыжая, коротко стриженная. Светлое платье с мелким рисунком.

Глеб заметил её краем зрения, когда она уже была в середине двора.

Что-то в её походке, в том, как она держала голову — чуть наклонив вправо — заставило его посмотреть внимательнее. Он смотрел несколько секунд дольше, чем следовало бы. Потом перевёл взгляд на гаражи за забором.

Собака дошла до ясеня первой. Обнюхала корни, обошла ствол по кругу и села, глядя на Глеба с выражением, в котором не было ни агрессии, ни дружелюбия — только констатация факта.

Женщина остановилась в паре метров. Посмотрела на него — не долго, без бестактности, но внимательно — и сказала, что лучше не надо.

Глеб слез.

Она не стала объяснять сразу. Подобрала поводок, пока собака тянулась к корням. Потом заговорила — ровно, без особого выражения, как говорят о вещах, которые давно стали частью пейзажа и уже не требуют интонационных усилий.

Качель здесь лет восемь, может девять. Сделала женщина, которая жила в этом доме — в третьем подъезде, на первом этаже, с дочерью и большим количеством банок на кухонных полках. Чем она занималась — соседи формулировали по-разному, в зависимости от того, как к ней относились. Дочь была в том возрасте, когда приводят парней и никого не слушают. Мать выбрала другой подход. Верёвки, дерево, сиденье — всё это было обработано чем-то, что она готовила сама. Запах был, по словам тех, кто помнил — травяной, с чем-то горьковатым. Через год дочь вышла замуж. Говорят, хорошо. Уехала в Минск, звонит по праздникам.

Итак дочери не стало — в смысле, не стало в этом дворе, — и качель осталась.

Женщина сделала паузу. Собака наконец отошла от ствола и легла на асфальт у её ног.

Алкоголики появились следующими — местные, известные, с соседней улицы. Облюбовали место под ясенем, приходили по вечерам. Двор к этому привык быстро — не впервые. Но где-то через месяц компания стала редеть. Не потому, что разогнали или случилось что-то видимое. Просто один устроился на автомойку, другой к брату в Жлобин уехал, третий — тот, которого все считали совсем конченым — завязал и держался, насколько было известно. Без кодирования, без наркологии. Просто перестал приходить, а потом оказалось, что работает на складе.

Потом были мажоры. Дорогие кроссовки, машины у арки, музыка до часу ночи. Это продолжалось дольше. Закончилось ДТП — не здесь, на объездной — и после него у нескольких из них начались серьёзные проблемы. Не смертельные, но из тех, которые меняют характер и расписание. Мать одного из них приехала с бригадой — пилить. Привезла инструмент, объяснила задачу, сама взяла топор и подошла к стволу первой.