Серебряная подвеска

Взгляды

Следующие дни превратились в тихую, напряжённую войну на расстоянии. Джейсон работал. Работал молча, яростно, с какой-то звериной сосредоточенностью. Он не просто чинил забор — он вбивал столбы в землю, будто мстил ей за что-то. Звук его кувалды — глухой, ритмичный тук-тук-тук — стал саундтреком к их сосуществованию.

Лилия наблюдала. Из окна кухни, из тени сарая. Она видела, как пот стекает по его шее, пропитывая тёмным пятном футболку, как мышцы на его спине играют под кожей при каждом движении. В нём не было грации. Была грубая, животная сила, отталкивающая и завораживающая одновременно.

Он, в свою очередь, будто игнорировал её. Но иногда она ловила на себе его быстрый, скользящий взгляд. Не заинтересованный. Наблюдающий. Как хищник наблюдает за потенциальным препятствием на своей территории.

Их первое прямое столкновение произошло у колодца. Она несла два полных ведра воды для огорода. Он шёл навстречу, весь в пыли, с окровавленным суставом на руке.
— Дорогу, — бросил он, не останавливаясь.

— Она и так широкая, — парировала она, не сбавляя шага.

Они поравнялись. Он был на голову выше. Он посмотрел сверху вниз на её руки, сжимающие ручки вёдер, на её напряжённое лицо.
— Не вытянешь. Расплескаешь.

— Это не ваше дело.

— Моё дело — не таскать потом воду за хлипкими девочками, которые играют в трудолюбие.

Его слова впились, как крючья. «Хлипкие девочки. Играют». Он видел её не просто как «принцессу», а как фальшивку. Это задело больнее всего.
— Я здесь выросла. Я знаю, что делаю. А вы… вы здесь просто мимо проходите.
Она произнесла это с ледяным презрением, посмотрела ему прямо в глаза и пошла дальше, чувствуя, как его взгляд жжёт ей спину. Она не расплескала ни капли.

Ночь. Лилия снова не могла спать. Тишина в доме давила, а в её голове, словно на заезженной пластинке, крутилась фраза: «Хлипкие девочки, которые играют…»
Она накинула халат и вышла во двор. Воздух был прохладным, пахло полынью и далёким дождём. Она направилась к конюшне — своему единственному убежищу.

Приблизившись, она услышала не только тихое пофыркивание Грозы. Она услышала голос. Низкий, бархатный, незнакомый. Он что-то бормотал, успокаивающе, ласково.

Лилия замерла в дверях. В тусклом свете ночника, что висел у входа, она увидела его. Джейсон. Он стоял у стойла Грозы, протягивая ей на раскрытой ладони половинку яблока. Его спина, обычно такая напряжённая, сейчас была расслаблена. Его голос, всегда хриплый и грубый, звучал… нежно.
— Ну же, старая. Бери. Одна ты тут, как я. Жалко.

Это было так неожиданно, так выбивалось из всего образа грубого, циничного работника, что Лилия невольно сделала шаг, и половица под ней жалобно скрипнула.

Он резко обернулся, и в его глазах мелькнула тень того самого дикого зверя, застигнутого врасплох. Ласка исчезла, сменившись привычной настороженностью.

— Ты чего? — бросил он, но уже без привычной агрессии, скорее с досадой.

— Я… я к Грозе, — сбивчиво сказала Лилия, чувствуя себя нарушительницей какой-то странной, священной церемонии. — А ты… чего?

Он отвернулся, снова протягивая яблоко лошади, которая аккуратно взяла его губами.
— Говорю же. Жалко. Она одна. Ночью все спят, а она тут стоит. Вспоминает, наверное, как по полям гоняла.

Лилия медленно подошла, встала у следующего стойла, не приближаясь. Гроза, занятая яблоком, благодушно похрюкивала.
— Ты… разбираешься в лошадях?

— Нет, — отрезал он. Помолчал. — Но в одиночестве — да.

Тишина повисла между ними, но на этот раз она не была враждебной. Она была… наполненной. Наполненной тихим чавканьем лошади, ночным шелестом сена и этим неловким, неожиданным признанием.

— А ты чего не спишь? — вдруг спросил он, не глядя на неё.

— Не спится, — коротко ответила она.

— Принцессам снится что? Балы да принцы?
Старая колкость уже не имела прежней силы. Слишком уж контрастировала с тем, как он только что говорил с лошадью.

— Нет, — тихо сказала Лилия, глядя на тёмный профиль Грозы. — Иногда… просто тишина. И она слишком громкая.

Он ничего не ответил. Доел своё яблоко, вытер руки о джинсы.
— Ладно. Оставляю вас, девочки, болтать. — И, кивнув ей на прощание уже без насмешки, вышел в ночь, растворившись в темноте.

Лилия осталась стоять, положив лоб на прохладную деревянную перегородку. Образ циничного грубияна треснул, показав под ним что-то ранимое, почти человеческое. И это было так же страшно, как и его злость. Потому что в его ранимости она невольно узнавала свою собственную. И это было последнее, чего ей сейчас хотелось.