Серебряная подвеска

Ночные исповеди

После случая с ястребом что-то сломалось внутри. Тот ледяной панцирь, что сковал её после Киёси, дал трещину. И ночью, когда все спали, трещины начинали ныть. Её преследовали не мысли, а их отсутствие. Тишина в голове была оглушительной. Она боялась этой тишины, потому что в ней тут же вырастали призраки: насмешливый взгляд Киёси, холод пепла от сожжённой тетради, ощущение собственной наивности, которая казалась теперь глупостью.

Однажды ночью она не выдержала. Накинула халат и вышла. Не в конюшню. Она пошла к старому трэйлеру. В его единственном окне горел свет.

Она постояла в тени, не решаясь. Потом постучала костяшками пальцев по жестяной стенке. Дверь открылась почти мгновенно, будто он не спал. Он стоял на пороге, в низко надвинутой кепке, с сигаретой в зубах.

— Опять не спится, принцесса? — спросил он без удивления.

— Ты… не спишь.

— Мало спал в жизни. Отвык, — он посторонился. — Заходи, если не боишься запаха табака и греха.

Она вошла. Трэйлер был тесным, чисто прибранным, но с налётом вечного одиночества. Пахло кожей, металлом и дымом. Она села на единственный табурет. Он присел на край койки.

— Так. Что случилось?

— Ничего. Просто… тихо.

— А, — он кивнул, будто понял всё. — Тишина — она самая громкая. Особенно когда внутри пусто.

Она взглянула на него, поражённая.
— Ты… тоже?

— У меня внутри всегда пусто, — сказал он просто, без жалости к себе. — Или шумно. Ничего среднего. Поэтому я или работаю до упаду, или сижу вот так. Чтобы не слышать.

Они помолчали.
— Мне страшно, — выдохнула она, неожиданно для самой себя. — Не за себя. А от того, что я… не чувствую. Ничего. Как будто я умерла, а тело ходит.

— Это не смерть. Это защита, — сказал он, прикуривая новую сигарету от старой. — Тебя обожгли — ты построила стену. Умно. Глупо — жить за ней вечно.

— А как выходить?

— Рисковать. Снова. Или смириться. Стать как я.

— А ты какой?

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.
— Я плохой, Лиля. Я проходящий поезд. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Люди, вещи, чувства. У меня правило: не привязываться. Потому что я всё равно уйду. И всем будет больно. Запомни это.

Она смотрела на его профиль в полумраке. Он говорил это без пафоса, как констатацию факта. Как диагноз.
— Я не верю, — тихо сказала она.

— Зря. Я всегда говорю правду. Особенно неприятную. Это единственное, что у меня есть. — Он повернулся к ней. — А ты… ты не плохая. Ты раненая. Это разные вещи. Раненые — лечатся. Плохие — калечат. Не путай.

Она почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Первая за много недель. Не от горя. От облегчения. Кто-то увидел. Кто-то назвал вещи своими именами.

— Он… Киёси… он не был плохим. Он просто… не видел меня.

— Видел. Просто ты была не тем, что ему нужно, — резко сказал Джейсон. — И это его потеря. А не твоя. Ты застряла не на нём. Ты застряла на мысли, что была недостаточно хороша. Перестань. Ты слишком хороша для таких, как он. И для таких, как я.

Он встал, открыл дверь. Ясный намёк.

— Иди спать. И хватит приходить сюда по ночам. Это… небезопасно.

— Для кого? — не удержалась она.

— Для тебя, — отрезал он. И в его глазах промелькнуло что-то тёмное, предостерегающее. — Всегда для тебя.

На следующий день Марк застал её у колодца. Он выглядел непривычно серьёзным.

— Лиль, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Ты… часто с этим Джейсоном общаешься?
Она насторожилась.

— Иногда. Он работает здесь.

— Я знаю, что он работает. Я не о том. — Марк понизил голос. — Я слышал, как он в городе в баре двоих отправил в нокаут. Говорят, у него дела нечисты. Сидел. Ты понимаешь? Он не наш.

— «Наш» — это кто? — холодно спросила Лилия. — Киёси был «наш»? И что?

Марк вздрогнул, поняв, куда она метит.
— При чём тут Киёси? Я о безопасности. Он непредсказуемый. Грубый. Я вижу, как ты на него смотришь иногда…

— Как? — резко перебила она.

— Как на что-то… интересное. Опасное. Лиль, это не котёнок, которого можно приручить. Это волк. Он может укусить.

— Может, мне уже пора научиться кусаться в ответ? — её голос дрогнул. — А то всю жизнь только меня кусали, а я терпела и хорошие манеры вспоминала.

— Боже, — прошептал Марк, проводя рукой по лицу. — Ты влюбляешься в него. В этого… бандита.

— Я ни во что не влюбляюсь! — выкрикнула она, и в её голосе прозвучала настоящая, животная злость. — Я просто… устала бояться всего. Устала быть хорошей, правильной, удобной. Он… он не боится. И не пытается быть удобным. И после всего, что было… после этой лживой, сладкой дымки с Киёси… это как глоток ледяной воды. Резко. Правдиво. Пусть даже ядовитой.

Марк смотрел на неё, и в его глазах было отчаяние.
— Я просто не хочу, чтобы тебе снова было больно.

— Больно уже было. И это прошло. Или не прошло, — она сжала кулаки. — Но это моя боль, Марк. Моя жизнь. И мои ошибки. Дай мне право их совершать.