Серебряная подвеска

Звонок

После того дня с Морган лед тронулся. Не растаял, но перестал быть монолитным. Лилия позволила Морган водить себя в кино на ужастики, где кричать можно было не от своей боли, а от скримеров на экране. Позволяла кормить себя жирной едой и слушать громкую, бессмысленную музыку, заглушающую мысли. Это была терапия шумом и насильственной нормальностью.

Но по ночам, в тишине, подвеска по-прежнему жгла, а пустота возвращалась, более коварная, успевшая сменить цвет с ледяного белого на тёмный, тягучий угар. Она не плакала. Она просто лежала и смотрела в одну точку, чувствуя, как её «я» медленно растворяется в этой тьме. И страх потерять себя полностью стал сильнее, чем боль от потери его.

Именно это увидела Морган, застав её однажды вечером. Лилия сидела на кровати, уставившись в стену, и не отреагировала, когда Морган вошла.
— Всё, — резко сказала Морган, выхватывая из её рук бесцельно вертевшийся карандаш. — Игра в молчанку закончена. Ты тонешь, и я не дам тебе уйти на дно просто потому, что ты слишком гордая, чтобы позвать на помощь.

— Какую помощь? — глухо спросила Лилия, даже не повернув головы.

— Ту, что может вытащить тебя из этой чёрной дыры, в которую ты себя запихнула. Ты не хочешь говорить со мной — окей. С родителями — тем более. Значит, нужен кто-то, с кем у тебя были свои заморочки, но кто при этом не полное говно, как тот тип. Кто-то, кто тебя хотя бы видел настоящей.

Лилия медленно перевела на неё взгляд.
— О ком ты?

— О Киёси, — без обиняков сказала Морган. — Да, я знаю всю ту историю с альбомом и пеплом. Марк ляпнул. И знаешь что? Тот парень… он не злой. Самовлюблённый придурок — да. Но не злой. И он до сих пор котится вокруг, спрашивает у Марка, как ты. Чувствует вину. А виноватые люди — отличные спасатели. Они стараются.

— Я не хочу его видеть.

— А он тебя — хочет. Чтобы исправиться. Используй это. — Морган уже доставала телефон. — Я не спрашиваю разрешения. Я звоню. А ты делаешь вид, что не знаешь. Если он не приедет — ну и чёрт с ним. Но он приедет. Потому что он из тех, кому важен свой образ хорошего парня. А хорошие парни не бросают бывших в такой жопе.

Лилия хотела протестовать, вырвать телефон, но у неё не было сил. Было только странное, апатичное любопытство. Что он скажет? Как посмотрит на неё теперь, когда она — не поэтичная девочка с блокнотом, а пустая оболочка?

Морган вышла на балкон. Лилия слышала обрывки разговора сквозь стекло:
— …Да, Ито, это Морган… Нет, с Марком всё в порядке… Речь о его сестре… Нет, не «просто грустит». Она в полном… слушай, ты когда-нибудь видел живого зомби?.. Вот именно… Если в тебе есть хоть капля того, за что она тебя когда-то… да, любила, чёрт возьми, не прикидывайся идиотом… то приезжай. Не как принц на белом коне. Как… как санитар. Просто побудь рядом. Потому что я одна тут не справляюсь, а родителей в это впутывать нельзя… Да, вот так всё серьёзно… Завтра. После уроков.

Морган вошла обратно, лицо её было сосредоточенным.
— Всё. Завтра он будет здесь. А теперь слушай меня внимательно. Ты не обязана с ним разговаривать. Не обязана улыбаться. Но ты выйдешь из этой комнаты и будешь сидеть с ним на крыльце, или в саду, или где угодно. Будешь просто существовать в одном пространстве. Поняла? Это не свидание. Это назначенное время для не-сумасшествия.

Она ушла, оставив Лилию одну с нарастающей, тихой паникой. Киёси. Тот, чьё предательство стало первым кирпичиком в стене её недоверия к миру. Теперь он должен был стать её спасателем? Ирония была удушающей.

Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение: бледное лицо, тёмные круги под глазами, взгляд, в котором плавала чужая девочка. И серебряная подвеска, тускло блестевшая в вырезе футболки. Она схватила её, пытаясь оторвать от кожи, но замок не поддавался, будто прикипел. Или её пальцы были слишком слабы.

Она оставила попытку. Пусть висит. Пусть видит. Пусть он видит, во что она превратилась, и что на её шее висит память о другом. Может, тогда ему станет стыдно, и он уйдёт.

Но где-то в глубине, под толщей апатии, шевельнулось что-то похожее на слабую, едва уловимую надежду. Кто-то ехал. Кто-то, кто знал её до того, как она сломалась. Может, он сможет… увидеть в этих осколках знакомые черты? Или хотя бы поможет их собрать, чтобы она снова увидела в них своё отражение.

Она легла, прикрыв глаза, и впервые за долгое время ждала завтрашнего дня не со страхом, а с каменным, вымученным терпением.