Серебряная пыль

Глава 1. Серебряная пыль

Иногда ему снился снег.

Не тот грязный, перемешанный с угольной крошкой снег Вирджиния-Сити, где даже зима пахнет пылью и потом. А настоящий — вирджинский, из того, что остался по ту сторону войны. Там снег ложился густо, стирал дороги, и по утрам тишина стояла такая, что казалось — тресни ветка, и весь мир рассыплется, как стекло.

В том сне ему снова тридцать, и он лежит в засаде у реки Раппаханнок, сжимая винтовку так, что костяшки белеют. Рядом — Блэквуд. Полковник Блэквуд, который ещё не стал предателем или, наоборот, уже был им, просто никто не знал. Блэквуд шепчет: «Холлистер, если мы отсюда выйдем, я сделаю тебя своим заместителем. Ты рождён для этого, парень. У тебя глаз как у ястреба и рука как у палача».

Кейд просыпается всегда в одно и то же мгновение — когда нажимает на спусковой крючок, но пуля летит не в янки. Она летит в Блэквуда. И в том промежутке, между выдохом и ударом, он всегда успевает подумать: «Надо было не так. Надо было дать ему выстрелить первым. Тогда не пришлось бы бежать. Не пришлось бы потом три года прятаться в горах, есть сырого суслика и смотреть, как твоё лицо затягивается рубцом, потому что некому зашить».

Потом он просыпается по-настоящему.

Жарко. Середина марта, а в Неваде уже пекло, как в июле. Пыль летела с улицы сквозь щели в досках, оседала на стойке, на горлышках бутылок, на ресницах. Кейд сидел в «Красном петухе» — единственном месте, где подавали виски, не разбавленное керосином, и где хозяин по имени Сэм не задавал лишних вопросов. Половина города работала на Барлоу, вторая половина — Барлоу боялась, а Сэм был третьей, крошечной частью, которая просто хотела торговать и не лезть в чужие дела.

— Слышал, сегодня дилижанс из Сакраменто приходит, — сказал бармен, протирая стакан, который и так был чистым. — Говорят, одну бабу привезёт. С Востока.

Кейд не ответил. Он медленно повернул голову к окну — единственному, с мутным, засиженным мухами стеклом — и посмотрел на улицу. По ней, припадая на левую ногу, брел старый старатель Джо, тащил за собой тележку с породой. За ним, брызжа слюной, бежала дворняга. Пыль висела в воздухе плотно, как одеяло. В такой пыли люди задыхались, а потом сплёвывали коричневой слюной и говорили: «Серебряный бум, мать его». Никакого серебра нигде не было видно, только этот тяжёлый, липкий прах, который забивался в лёгкие, в волосы, в щели между половицами.

— Баба, говоришь, — Кейд взял стакан, но пить не стал. Только понюхал. Виски пахло деревом и чем-то сладким — может, карамелью, может, просто снегом из того, другого сна.

— Ба-ба, — подтвердил Сэм, намеренно растягивая слово. — Причём, сказывают, богатая. Вдова. Банкира какого-то из Бостона. Едет сюда школу открывать. Для детей шахтёров.

— Чушь собачья, — равнодушно сказал Кейд.

— Это ты про кого? Про неё или про шахтёров?

— И про тех, и про другую. На кой чёрт здесь школа? Дети здесь серебро таскают в карманах фартуков, а матери их — стирают на прачечную Барлоу за три цента в день. Грамота им не нужна.

— Может, нужна, — возразил Сэм, но без убеждённости.

На этом разговор иссяк. Кейд сделал наконец глоток — виски обожгло горло, и это было хорошо, потому что огонь прогонял остатки сна. Он расплатился, бросил на стойку четыре монеты, ни одной лишней, и вышел на улицу. Солнце ударило в глаза, и он прищурился, привычно опустив поля шляпы пониже.

В этот момент с южной стороны, из-за гор, показался дилижанс.

Он поднимал столько пыли, что казалось, будто по земле ползёт жёлтое облако, плотное, как кисейная занавеска. Лошади шли медленно, устало — шестьсот миль от Сакраменто не шутка. Кучер, длинный мужик с лицом, похожим на старую подмётку, натянул вожжи, и дилижанс остановился ровно посреди главной улицы, напротив гостиницы «Пасифик».

Кейд остановился тоже. Не потому, что ему было интересно. Просто дорогу переходить не хотелось — дилижанс загораживал пол-улицы.

Сначала из кареты вылез кучер, потом какой-то мексиканец с вьющимися волосами и гитарой в чехле, потом толстая женщина в чёрном, которая, судя по всему, ехала на похороны, но опоздала. А потом…

Потом из дилижанса выпорхнула — именно выпорхнула, другого слова не подобрать — молодая женщина в платье такого бледно-голубого цвета, какого в Вирджиния-Сити не видели никогда. Ткань, должно быть, стоила целое состояние — она струилась, переливалась, несмотря на пыль. На женщине была шляпка с перьями, а в руках — маленький кожаный саквояж и кружевной зонтик от солнца.

Она была светловолосой. Очень светлой, почти белой, как те женщины на гравюрах в восточных журналах. И такой хрупкой, что казалось: подуй ветер — разлетится на куски.

— Господи Иисусе, — прошептал позади Кейда чей-то голос. — Это и есть та самая училка?

— Она самая, — ответил другой, с усмешкой. — Полюбуйтесь, господа хорошие. Я ставлю десять долларов, что она сбежит отсюда через неделю. Меньше — если её не изнасилуют в первый же вечер.

— Пятнадцать ставлю — сбежит через три дня, — хихикнул третий. — Видали такие платья? Она здесь даже до уборной не дойдёт, утонет в грязи.

Кейд ничего не сказал. Он смотрел, как женщина оглядывается по сторонам, явно не понимая, куда идти. Её голубые глаза — даже с этого расстояния было видно, что голубые — расширились от ужаса. Городок представлял собой одну длинную улицу с деревянными тротуарами, которые местами провалились, и с вывесками, где буквы были написаны криво, с ошибками. Запах стоял такой, что хоть топор вешай: лошадиный навоз, жареное сало, дёготь и ещё что-то кислое, подгнившее, возможно, отходы с бойни за углом.

Женщина сделала шаг — и правда чуть не упала, потому что её тонкая туфелька на каблуке провалилась в щель между досками тротуара. Кейд невольно дёрнулся, но тут же взял себя в руки. Не его дело. Пусть тонет, пусть падает, пусть плачет и уезжает обратно в свой Бостон, где нет этой дурацкой серебряной пыли.