Серебряные нити

Глава 2, часть 4

Когда она выговорилась, в горле отчего-то пересохло, но хоть не начала снова из глаз воду лить. Бабушка, не говоря ни слова, вышла за дверь и вернулась вскоре с расписной кружкой.

– Молоко с медом, – пояснила она. – Пей.

И молоко, и мед Мора пробовала в детстве, но никогда даже подумать

не могла, что они окажутся такими вкусными, тягуче-сладкими, будут так нежно пахнуть! Даже сообразить не успела, как выхлебала всю кружку.

– Вот и славно, – бабушка клыкасто улыбнулась. Как ни щурься, все равно не выходило увидеть ее прежний облик. Мора закрывала то один глаз, то другой – без толку.

– Теперь ты, – она потянула руку к Вихрю. – Дай-ка посмотрю на тебя.

Но птиц даваться в когти не пожелал – вновь зашипел, распушив крылья.

– Гляди, гордый какой. Вот я тебя в суп отправлю.

– Не надо его в суп! – неизвестно, произвела ли угроза впечатление на птица, но Мора всерьез испугалась. – Лучше скажи, как его расколдовать?

– А я почему знаю? Ты натворила, тебе и возиться. Чужие заклятия снимать – этого еще не хватало. Еще одно, поверх, наложить могу. Вспоминай, что сделала и распутывай свое плетение. Делов-то.

Это только на словах легко. Мора даже не помнила, что именно сделала. Ведь хотела только за собой утянуть, про птичку просто так в голову пришло, случайно.

Вихрь сидел, нахохлившись, и вид у него был обреченный.

– Я тебя расколдую, – пообещала Мора, – вот увидишь. Мне бы только домой вернуться.

Здесь она даже сквозь мороки видеть не способна, что говорить о полноценных чарах.

– Это еще зачем? – нахмурилась бабушка. – Только из своей тюрьмы выбралась, хоть за это навьям спасибо, и снова туда хочешь?

Мора потупилась: волшебное снадобье выдыхалось, мир снова начал обретать чересчур много красок, запахов. Даже то, как Вихрь перебирал лапами по покрывалу, уже звучало для нее громко, не говоря уже о голосах.

Не таким уж приятным оказался другой берег, ей бы назад, где все тихо, привычно. Спокойно. Где вечный туман укрывает темный лес. Сейчас бы она обрадовалась и туману.

– Назад тебе ходу нет теперь, – безжалостно постановила бабушка, не смутившись, что у Моры опять глаза на мокром месте. – По крайней мере, пока птицей оборачиваться не научишься. И то… непонятное что-то творится. Я и сама не…

Она не договорила, оборвала себя.

– А ты можешь меня научить? – Мора жалобно всхлипнула. Да что ж такое, как в ней столько воды умещается? В груди горело от обиды и страха. Все чувства, едва испытываемые раньше, вдруг обострились до предела, и сдержать их не выходило.

– Да я уж учила, если помнишь! И братец твой и эти олухи-соколики. Думали, справятся, где я не смогла. А толку? Потому что маменькиной дури в тебе слишком много. Сейчас все равно не выйдет. Пока думать своей головой не научишься, мир видеть…

Все свои годы Мора этот мир не видела и еще бы не отказалась. Как на него смотреть, когда он ярче напугавшего ее заклинания, а то ей едва глаза не выжгло.

– Но… что же делать?

Если не выйдет вернуться, придется быть здесь? Стараться не вздрагивать от кошмарного вида, отгородиться от гула, терзающего уши? Терпеть тяжелый нрав? И раньше бабушка частенько обижала так, что вечно беззаботная Мора долго не могла успокоиться. Обычно с этим помогала мама: переплетала косу, парой мягких слов унимала тлеющую в груди тяжесть. Но бабушка всегда возвращалась, и Мора ни за что бы не призналась себе, но до поры хотелось, чтобы однажды белая сова не смогла преодолеть пелену вечного тумана. Она стыдилась этого желания и боялась его, потому что оно было ярким. Как этот мир сейчас. И еще, потому что этого хотел Могильщик.

Она подслушала кусок их разговора однажды, как раз после того, как мама застала ее за бросанием камней в реку.

– …мешает, – тяжелый голос Могильщика почему-то всегда заставлял Мору прятаться. Вот и сейчас она не решилась толкнуть дверь в покои, хотя шла к маме – повиниться.

– Мы не можем запретить ей приходить, – раздалось в ответ ровное. Мора заглянула в щель: матушка сидела у окна и распускала ее недавнее шитье: тонкие нежные пальцы выдергивали серебряную нить, сплетали в клубок. А ведь это было то самое шитье, на которое пришлось потратить столько сил! Бабушка поиздевалась в свое последнее появление, сказав, что у нее нипочем не получится изобразить хоть что-то живое. Только на бесполезные вилюшки она способна! И Мора, стиснув зубы от нежданной обиды, вышивала брата с друзьями в виде резвящихся в небе птиц. В этом небе не было тумана, зато серебристые пухлые облака наползали на солнце, которого она никогда не видела. Получилось не сразу, но Мора раз за разом переделывала, и, когда закончила, счастливая, подарила вышивание маме.

“У тебя драгоценный талант, дитя, – но улыбка, коснувшаяся бледных губ, была печальной, хотя гладила по голове мама с нежностью. Той самой рукой, что сейчас распускала ее работу! Мора бы вошла, спросила – зачем. Но Могильщик…

– Она дурно влияет на девочку.

Ох, это о ней.

– Хозяйка дома – Мора. Только она может запретить.