Серебряные нити

Глава 3, часть 1

Наверно стоило быть благодарной, что бабушка не выгнала ее сразу, босиком, в одной рубашке. И снадобьями исправно поила, даже позволила помыться, но не в купальне – в низеньком бревенчатом домике.

– Что уставилась, как баран на новые ворота? Это баня, тебе про нее должны были рассказывать. Заходи давай, – велела она, когда Мора в нерешительности замерла на пороге. – И этого своего отпусти, нечего ему на голую девку глазеть.

Вихря, которого она взяла с собой (страшно было оставить в горнице, вдруг бабушка его все-таки решит отправить в суп), пришлось ссадить на низкую скамеечку у двери. Птиц нахохлился, больше не пытаясь махать крыльями. Видно, раны давали о себе знать даже в ином обличье. Рыжий парень, который вчера поил ее лекарством, обрезал какие-то длинные лозы, оплетавшие частокол. Мору он проводил заинтересованным взглядом и даже рукой помахал, но она не ответила, не успела – бабушке надоело ждать, и она просто втащила ее в душные сени, захлопнув дверь.

Если б не снадобья, Мору бы удар хватил от обрушившегося жара и пахучего разнотравья, но все равно голова пошла кругом.

– Скидывай рубаху и заходи в парную.

Бабушка тоже принялась раздеваться, и Мора с дрожью отвернулась, быстро следуя ее примеру.

В парной царил туман. Непривычный, он не льнул к рукам, не душил – за него справлялись запахи. Хвои (а вот иголки на елях, которые она пыталась срывать дома, совсем не пахли), древесной коры, сухих листьев, непонятных трав, пряно щекочущих нос. Едва переносимый жар исходил от сложенной в углу каменки, Мора готова была из кожи выскочить. Или вылезти через то отверстие наверху, куда уходил туман. Туман ли? Из него нельзя было вытянуть ни единой нити, даже самой тонкой, и узоров не было, только сплошное белое марево.

– Не получается колдовать-то? – бабушка (зачем она выбрала себе настолько чудовищный облик? Оказывается, в одежде это было еще ничего) подняла веник с сушеными листьями, пару раз стегнула им по воздуху.

– А почему не купальня? – Мора очень старалась не смотреть в ее сторону. Голова кружилась все сильнее, и она присела на лавку. Может, попробовать облиться водой из бадьи? Про свою неспособность колдовать лучше было расспросить позже.

– Все ключи по ту сторону Реки. Где ты источник здесь найдешь? Хорошо, колодец есть. Ложись-ка. Я тебя сперва оболью, а потом пропарю как следует. Может, дурь с дубовым веничком и выйдет.

Про “веничек” Мора не поняла, но послушно растянулась на лавке, потому что сидеть сил не было уже никаких. Одна радость – вокруг царила темнота, но запахи… Как люди способны выдерживать, когда их так много? Ведь даже лавка пахла смолой. Мора помнила, как перепачкала в ней лицо и руки, потом никак не могла отмыться. Смолу для нее притащил брат, по его рассказам она поняла, что если из ран человека течет кровь, то из ран деревьев – смола. Только ели ее леса были будто бескровные.

Тут бабушка окатила ее водой из шайки, словно кипятком ошпарила. И стало не до мыслей. Дальнейшее запомнилось урывками, плохо было так, что и сравнить не с чем. Веник без жалости хлестал по спине и бокам, казалось, вот-вот с нее слезет кожа. От жара крутило кости, а густой пар душил не хуже тумана. Мора даже кричать не могла – воздуха не хватало. И в конце концов, совершенно измученная, потеряла сознание.

***

Кольчугу пришлось снять, толку с неё, если угрожает не меч, а колдовство, верхнюю рубаху тоже, жаль, без рукавиц нельзя – колючки. Мих, утирая льющий градом пот, обрезал какой-то непонятный вьюнок (названия он не запомнил) с синими листьями. Их надлежало складывать в корзину, которую ему выдали со словами: “хоть один помнешь – будешь оплетать частокол рядом”. Листья все были в красных прожилках, стоило срезать один, на стебле выступали алые капли, что заставляло мучиться сомнениями – не был ли этот вьюнок заколдованным человеком. И не отрезал ли сейчас Мих ему уши. Или пальцы.

Но делать нечего, старуха гоняла нещадно: то огород пропали (златовика оказалась золотистой ягодой, смахивающей на ежевику, хотя росла мелкими кочками, совсем как клубника, еще и светилась немного. Попробовать одну он не решился); то воды натаскай, то крышу почини, то столбики крылечные укрепи. А если не управишься – заколдуют.

Мих гнусную ведьму уже тихо ненавидел, хотя раньше ко всем чародеям испытывал лишь неприязнь пополам с опаской. Ведь живьем ни одного не доводилось видеть. В их Вестарии они если и попадались, то отправлялись прямиком на костер или на виселицу. Редко, когда оказывались в царской тюрьме, откуда тихо исчезали. Зато теперь хоть залюбуйся.

Бабка была злобной, мордовала даже собственную внучку. Та и без того хворала, а когда ей сообщили, что выгонят, стала совсем потерянной. Мих девчонку жалел – она была бледненькой и заморенной, одни огромные черные, как беззаконная ночь, глазищи на пол лица. Вот и сейчас бабка выволокла ее в баню босиком в одной рубашке, хотя до этого ругалась на непотребный внешний вид так, что уши у него до сих пор багровели.

Мих снова покосился на баню и обнаружил ту странную заколдованную птичку на лавке. Несчастного можно было пожалеть, и он уже простил попытку клеваться. Срезав последний листок, Мих решительно подошел ближе. Птица распушила перья, став похожа на серебристый комок, взгляд ее был неприветливый и уж очень человеческий. Конечно, зеленоглазых птиц отродясь не бывало.

– Вот, – Мих развязал поясной мешочек и высыпал на лавку сухари, взятые в дорогу. Бабка и не думала его кормить, поэтому припасы оказались кстати. – Ты голодный наверно. И это… извини, я не хотел тебя хватать.