Серебряные нити

Глава 3, часть 2

– Садись, – велела бабка, когда Мора была уложена в закутке, отгороженном для спальни. Бросила на закрытые занавески какую-то паутинку, та вспыхнула и исчезла, а ткань вдруг перестала колыхаться, словно задубела. Опять колдовство. Если не хочет, чтобы их слышали, могла бы устроить внучку в другой комнате, где спала сама. Боковая дверь наверняка вела в хозяйскую опочивальню, туда же исчезли все свитки и книги. Не на бересте писала ведьма-то. На бумаге. Где только брала? Что было за противоположной входу массивной дверью, Мих даже думать боялся. Склад незадачливых просителей? Пыточная?

Он заставил себя отвести взгляд от таинственной двери и обнаружил на столе расписную миску рассыпчатой каши: на молоке, пышной, с яблоками. Запах от нее исходил такой, что живот свело. Нет, он не голодал, но попробуй поработать весь день, а потом перебивайся сухарями с солониной.

– Все время забываю, что вам, живым, есть нужно, – из чего можно было заключить, что к живым она себя не причисляет. На навью вроде бы не похожа. Те, конечно, могли менять обличья, но глаза-то не спрячешь. – Ешь. Каша, ягодный взвар. Еда для вас безвредная. Мяса не предлагаю, еще решишь, что человечиной тебя пытаюсь накормить.

Мих торопливо схватил ложку, но сперва заставил себя поблагодарить.

– Спасибо, госпожа Привратница, – на кашу он все равно глянул с опаской. Мало ли, какие там яблоки. Говорят, в дивных садах растут такие, от которых человеческий облик потерять можно. Но отказаться от угощения – оскорбить хозяйку даже у людей. Что сделает с ним за отказ ведьма – лучше не знать.

С первой же ложкой все дурные мысли ветром выдуло: Мих, позабыв про приличия, жадно глотал кашу, иногда дыша открытым ртом, до того горячей она была. В меру сладкой, воздушной. Упаси Охранители, без пенки или липких сизых комков, как на постоялых дворах. Будто матушка готовила.

– Вот и ладно, – бабка довольно оскалилась, когда миска опустела. Мих только теперь заметил, что посуда на столе не простая. И миска, и кружка из белой глины, покрытые глазурью. А на росписи танцевали невиданные птицы с огромными хвостами. Такие продавали только в Тенеграде, заезжие купцы из далекого Саргона. Здесь-то, на краю мира, они откуда?

– Эй, как там тебя? Мих, – если старуха не звала его “олухом”, “аспидом”, “неучем криворуким” и еще двумя дюжинами обидных прозвищ, то обращалась именно так. Давала понять, что знает про его притворство? Но Мих не собирался признаваться, это была безобидная ложь. – Будешь посуду разглядывать? Что за молодежь пошла, никакого уважения.

Он усиленно изобразил благоговейное внимание. В этом бабка от обычных старушек ничем не отличалась. И трава им была зеленее, и люди почтительнее, и брусника слаще.

– Что, за царевной явился?..

Мих был готов к чему угодно, но что его расколют, как гнилой орех – это был удар. За платком лезть долго, пришлось утирать выступивший на лбу пот рукавом. Лицо полыхало.

– Ха. Вы все, добры олухи, такие предсказуемые. Подай им красавицу-царевну и полцарства в придачу. Или этот жмот, Витень, не расщедрился?

Никто еще не смел называть Витеня Сурового жмотом, даже за глаза. Как известно, и у стен есть уши. А объясняться с тайниками* за нарушении закона об оскорблении царского величия, желающих находилось мало.

– Я не ради полцарства, – буркнул Мих, потупившись.

– Что, так девка приглянулась? Думаешь, спасешь красавицу, так ее родитель на радостях позволит тебе через огонь ее провести?** Хочешь, скажу, как это будет? Вернетесь вы с ней, а перед свадьбой принесут тебе сбитня, который окажется слишком холодным. Или грибочки ядреными. И какой ужас! Жених-спаситель помирает во цвете лет. Пир закатят, конечно. Только не свадебный, а погребальный. И невесту немедленно отдадут тому, за кого она сговорена. Кто это там, напомни?

Зубы заскрипели сами собой. Сперва Златовику в детстве сосватали за первого дивнодольского царевича, но с Дивнодольем Вестария вечно что-то делила, поэтому царь Витень, подумав, решил, что его прекрасная дочь слишком хороша для заносчивого соседа. Лучше пусть станет истинным украшением юга; захотел отдать ее за багрянородного наследника саргонского царя. Все соглашались, что царевна как никто достойна восседать на золотом троне, но вот беда: дивнодольский властитель Буслав Второй хотел того же для своей дочери. Переговоры начал раньше, а Дивнодолье к Саргону лежало хоть немного, но ближе. И если удастся вызволить Златовику, не исключено, что так и будет. Ему смерть – ей царский венец за морем.

– А хоть бы и так! – Мих, не в силах сдержаться, вскочил. – Ни к чему ей страдать в грязных лапах колдуна! Вызволить ее – за это никакой жизни не жалко! Пусть выходит замуж за царевича и живет счастливо!

Тут-то бабкино терпение и должно было закончиться, но вместо этого она скрипуче расхохоталась:

– Нашелся освободитель. А ты ее спросил, хочет ли она за царевича? Что за одного, что за второго? Один, говорят, любит людей в страхе держать с помощью плети. А с гусем заморским не поймешь: найдешь или потеряешь. Южане народ странный, обычаи там другие, еще хлеще, чем у степняков.

Мих никогда о таком не думал. Девицы в старых семьях рождаются для долга, чтобы честь и богатство рода упрочить. Редко когда их о желаниях спрашивают. Отец поинтересовался, не противен ли сестре жених, но и только. И хотя после свадьбы у них не все гладко было, сейчас она светилась от счастья.