Сережка

Глава 1. Журавлик

Руки дрожат. Это меня бесит больше всего. Я всегда считала себя человеком с холодной головой — той самой, которая нужна, чтобы препарировать чужие страхи, раскладывать их по полочкам, доказывать, что за каждым шорохом в темноте стоит просто физика, биология, банальная человеческая глупость. А сейчас мои пальцы, сжимающие лямку рюкзака, выдают мелкую, позорную дрожь.

Коридор университета в три часа ночи — это, наверное, то место, где понятие «реальность» становится мягким, как застоявшееся тесто. Старые стены, помнящие еще прошлый век, крашенные масляной краской в цвет, который когда-то назывался «защитным», а теперь напоминает засохшую кровь под слоем пыли. Свет — только из окон. Луна сегодня щедрая, полная, и она вырезает из темноты прямоугольники на кафельном полу, делая их похожими на раскрытые могилы.

Тени скользят за мной. Я знаю, что это оптическая иллюзия. Я знаю, что периферическое зрение — ненадежный свидетель. Я сама не раз писала курсовые о том, как мозг достраивает реальность, превращая шкаф в монстра, а скрип половиц — в шаги убийцы. Это знание — моя броня. Или, как сказал профессор Валдис Эрдавич, моя «достаточная циничность».

— Ты умница, Эва, — сказал он тогда, в своем кабинете, пахнущем старым табаком и типографской краской. Он смотрел на меня поверх очков, и в его выцветших глазах было что-то, что я тогда приняла за уважение. — Ты достаточно цинична для этого. Эмпатия у тебя тоже есть. Это необходимый коктейль качеств. Первое не даст тебе утонуть в чужой боли, второе — позволит понять, где искать правду.

Сейчас, когда я прохожу мимо распахнутого проема актового зала, где стулья на сцене стоят в полукруге, будто ведут безмолвное собрание, я чувствую, как этот «коктейль» начинает бродить. Цинизм говорит: «Эва, это просто пустое здание, твой пульс учащен из-за кофеина и недосыпа». А эмпатия… эмпатия почему-то молчит. Или слушает.

Библиотека встречает меня запахом затхлой бумаги и воска. Я включаю настольную лампу у дежурного стола — зеленый абажур выхватывает из тьмы маленький островок света. Старая Светлана Петровна уже ушла часа четыре назад, оставив мне ключ. Доверие. Она знает, что я не украду книги. Я краду другое — время, которое провожу здесь, краду знания, которые не дают мне спать по ночам.

Я не иду, я почти бегу к дальнему стеллажу. Секция «Краеведение. Периодика». Мой палец скользит по корешкам, пока не находит нужный. Папка. Простая, картонная, с завязками. На обложке каллиграфическим почерком неизвестного библиотекаря выведено: «Городская хроника. Происшествия. 2008–2009».

Сажусь за стол. Кладу папку перед собой. Светлые волосы, длинные, непослушные, лезут в лицо. Я собираю их в хвост, не найдя резинку, использую обычный карандаш — закручиваю, втыкаю. Так делала моя мама, когда была жива. От этого жеста становится чуть спокойнее. И чуть больнее.

В папке — подшивка местной газеты «Вечерний Курган». Пятнадцатилетней давности. Страницы пожелтели, на некоторых — пятна, будто их пролили кофе. А может, и не кофе.

Вот оно.

Первый заголовок: «Ужас в Журавлике: найдено тело молодой женщины». Дальше — стандартная формулировка: «следствие ведет проверку», «устанавливаются обстоятельства». Но чем дальше я листаю микроскопические, убористые колонки текста, тем сильнее меняется тон. Через месяц заголовки кричат: «Журавлик продолжает убивать», «Маньяк на свободе: жители панельного комплекса в панике».

Панельная многоэтажка на окраине. Комплекс, который в народе прозвали Журавликом. Я знаю этот район. Серые, бесконечные коробки, торцы которых когда-то украшала мозаика с летящими птицами. К восьмидесятым мозаика осыпалась, и остались только ржавые штыри арматуры, похожие на скелеты.

Серия жестоких убийств. Жертвы — жильцы одной квартиры. Квартиры 66. И несколько случайных гостей, которые имели несчастье там оказаться.

Я читаю, почти не моргая. В моей голове работает привычный механизм — анализирую текст, вычленяю факты, игнорирую эмоциональные вставки журналиста. Моя рука выводит в блокноте: жертва 1 — В. (32 г.) — нож; жертва 2 — К. (45 л.) — тупой предмет; жертва 3 — М. (21 г.) —…

Я останавливаюсь. Пальцы замирают над текстом. Третья жертва. Молодой человек. Способ смерти не указан. Вместо этого — приписка от редактора: «Подробности изъяты по требованию следствия».

Поднимаю голову. В окне напротив — бледно-сиреневое, предрассветное небо. Я просидела здесь всю ночь. Шея затекла, глаза жжет. Я тянусь, разминая позвонки, и хруст в тишине звучит как выстрел.

Я так и не нашла того, что искала. Точнее, я нашла слишком много фактов и ни одной связующей нити. Дело закрыли быстро. Нашли психически больного соседа — мужчину с шизофренией, который жил этажом выше. Он «сознался» под давлением, как это эвфемистично сформулировано в последней заметке. Умер в СИЗО. «Сердечная недостаточность», — гласит судебно-медицинская экспертиза.

Единственное, что не дает мне закрыть папку и уйти.

Я перечитываю абзац в одном из протоколов, который был процитирован в газете. Следователь тогда дал короткий комментарий, прежде чем ему заткнули рот: «На стенах в квартире обнаружены надписи. Выполнены, предположительно, кровью потерпевших. Символы не идентифицированы. Почерк… жертвы пытались закрыть двери и окна. Словно от кого-то спасались».

Я снова перечитываю: «пытались закрыть двери и окна».

Четыре человека. Взрослые люди. Умирая от рук соседа-шизофреника, они не пытались выбежать вон. Не пытались позвать на помощь. Они писали кровью на стенах какие-то символы. Запирались. От кого?

Пальцы мои постукивают по столу. Нервный тик, от которого я никак не могу избавиться. Цинизм шепчет: «Ты же умная девочка. Это просто дело, которое не раскрыли из-за коррупции или тупости. Сосед был козлом отпущения. Настоящий убийца ушел. Классика».

Но эмпатия — проклятая, ненужная сейчас эмпатия — рисует картину. Я чувствую липкий ужас этих людей. Я вижу их в своей голове: они не бегут к выходу. Они запечатывают щели. Они что-то пишут. Они знали, что спастись можно только так. И это не сработало.