Серый кардинал в корсете

Глава 1

Глава I. Низложение Государыни Императрицы

На исходе первопутка мая, пред самым наступлением сумерек, на Санкт-Петербург внезапно обрушилась буря. Небо сделалось свинцовым, и грозовые тучи тяжким бременем легли на строгие, величественные кровли Зимнего дворца. Прежде блиставшие позолотой чертоги в этой мрачной тени померкли, уподобившись исполинскому узилищу, коего узникам вовек не узреть свободы.

В пространных покоях императрицы шелковые гардины, казалось, поблекли от времени и покрылись густой пылью. В сию предлетнюю пору отчего-то веяло здесь могильным хладом. По паркету в великом беспорядке были разметаны парчовые роброны, кружева и драгоценные уборы — явные следы недавнего, варварского разорения.

Среди сего опустошения полулежала на коленах женщина, устремив взор на стоявшего пред нею человека. На вид ей едва ли исполнилось тридцать лет, однако ж лик её был изборожден морщинами, точно у дряхлой старухи. В чертах её застыла глухая, зловещая скорбь, а очи сделались подобны высохшему, заброшенному колодезному зёву: в них не осталось слез, но таилась бездонная, леденящая душу бездна ненависти.

— Ваше Величество, не извольте медлить, — с нескрываемой дерзостью промолвил стоящий подле придворный истопник и камердинер. В руках он держал серебряное блюдо с туго свитой шелковой петлей. — Мне еще предстоит повергнуть рапорт Его Императорскому Величеству.

Взор несчастной обратился на сего служителя. Долгое время она безмолвствовала, и лишь затем из уст её исторгся глухой, сиплый шепот:

— Лизавета... Помнится, когда я возвысила тебя из грязи, ты была лишь безродной девкой при покойном обер-камергере.

Камердинер надменно вскинул напудренную голову:

— Ныне, сударыня, иные времена.

— Иные времена... — эхом отозвалась она и вдруг разразилась безумным, горьким смехом. — О, истинно: иные времена!

Лишь ради сих ничтожных слов вельможи и лакеи, прежде трепетавшие пред её величием, ныне чинят ей поругание; лишь ради сих слов ей уготовлена позорная кончина от шелковой удавки. Какое же время было прежде и когда началось сие падение? С того ли дня, как во дворец вошла графиня Милославская? Или когда лишили прав престолонаследия юного великого князя? А быть может, когда великую княжну, её ненаглядную дочь, выдали ради союза за прусского барона, и она скончалась в безвестности на чужбине? Или же тогда, когда сама царица пять долгих лет томилась заложницей при чужеземном дворе ради мира в Отечестве?

Весь этот путь от трона до плахи, от обожания до опалы, свершился по единому мановению государя Петра Федоровича! И сия камарилья тотчас переменила лик, и вся Российская империя перевернула правду и кривду! О, воистину — иные времена!

Тяжелые дубовые двери покоев с прискорбным скрипом отворились. Пред взором несчастной остановились ботфорты из тончайшей сафьяновой кожи с золотыми шпорами. Выше виднелся подол мундира, обшитый андреевскими лентами.

— Внимая твоим двадцатилетним трудам во благо Наше, — провещал самодержец, — Мы всемилостивейше дозволяем предать тебя земле со всеми христианскими обрядами. Прими сию милость с благоговением.

Опальная государыня медленно подняла голову. Мужчина, возвышавшийся над ней, казался неподвластен бегу лет. Он был столь же статен и прекрасен ликом, как и в те дни, когда она, молодая и чистая девица, без памяти влюбилась в него. Ныне он — прославленный монарх, венчанный на царство, супруг, с коим делила она и горесть, и радость. И сей муж ныне глаголет: «Прими сию милость с благоговением».

— За что? — с великим усилием вымолвила она.

Государь безмолвствовал.

— За что ты предал опале и казни весь славный род генералов Шеметовых? — вновь вопросила она.

Граф Петр Федорович был девятым отпрыском в царском роду. Братья его отличались умом и доблестью, но законный наследник был хвор, а покойный император медлил с назначением преемника, отчего при дворе кипели нешуточные страсти. Ослепленная его величием, она пошла против воли родительской и связала судьбу свою с опальным тогда графом, взыскав для него поддержку всей своей могущественной военной династии.

Она сделалась ему верной помощницей: из робкой барышни обратилась в государственную мужу, искушенную в политических интригах; её советами и кровью её родичей был умиротворен бунт и утвержден престол. В день коронации он возложил на неё венец, и вся империя славила её как мать Отечества.

Ей мнилось, что нет доли счастливее. Но едва утихли мятежи, как начался поход против шведов, и соседи грозили войной. Ради заключения союза она добровольно отправилась заложницей к венскому двору, оставив в колыбели новорожденных сына и дочь. Сам государь со слезами на глазах обещал: «Я лично явлюсь за тобою, ангел мой».

Пять лет спустя она возвратилась в Петербург, но у престола уже стояла фаворитка — графиня Милославская, кою государь встретил во время турецкой кампании и приблизил к себе за кротость и ум. Фаворитка родила монарху бастарда, коего тот обожал, в то время как законный наследник, цесаревич Александр, впал в немилость.

Государь не таясь говаривал пред Сенатом: «Александр слишком мягкосердечен для скипетра; то ли дело меньшой мой сын». Сии слова явно предвещали перемену в престолонаследии.

Поняв грозящую гибель, законная царица десять лет вела непримиримую войну с фавориткой в кулуарах дворца. Но Милославская брала верх: она улестила государя отослать юную великую княжну Анну в чужие земли, где девица и угасла во цвете лет, будучи поспешно предана земле. И несчастная мать ничего не могла поделать.

И вот — финал сей трагедии. Манифест государя объявил род Шеметовых изменниками. Цесаревич лишен прав и, не вынеся позора, наложил на себя руки. Сама же императрица низложена и приговорена к безвестной кончине.

— За что? — шептали её губы. — Петр Федорович, есть ли в тебе хоть капля совести? Мы разделили ложе и бремя правления более двадцати лет. Я не совершила ни единого проступка против тебя. Когда ты восходил на трон — мой отец и дядя вели полки; когда ты был в походе — я вела переговоры с послами; ради твоих союзов я претерпела унижения в чужой земле. Чем ты воздал мне? Твоя наложница сжила со света нашу дочь, ты лишил любви сына. Ныне ты истребил мой род. Пред лицом смерти заклинаю тебя — ответь, за что?