Серый Мишка

Глава 3: Глина под ногтями

Автобус был склепан из скрипа и ржавчины. Анна сидела, прижавшись лбом к ледяному стеклу, и пыталась раствориться в этом монотонном гуле, стать его частью — безмысленной, нечувствующей. Но внутри бушевало молчаливое месиво из страха, стыда и отвращения. Опустошение. Это было точное слово. Её выскребли изнутри большим тупым ножом, оставив только холодные, гладкие стенки, в которых гудело эхо: Зачем ты едешь? Зачем?

За окном ползла география её кошмара. Глухая, спящая земля. Изредка возникали избы — не дома, а скорбные, серые скелеты, вросшие в землю по самые окна. Жизнь обозначали лишь кривые телеграфные столбы, уходящие в серую муть горизонта. Они были похожи на виселицы. Или на частокол, ограждающий это место от остального мира.

Она должна была бежать. Каждая клетка её тела кричала об этом. Развернуться, выскочить на следующей же остановке, поймать любую попутку прочь. Прочь от этих полей, этого неба, этого воздуха, пахнувшего прелой листвой и тоской. Прочь от него.

Мысль об отце вызывала не просто страх. Физиологический ужас. Во рту пересыхало, живот сжимался в твёрдый, болезненный комок. Перед глазами всплывало лицо — не то, морщинистое и больное, которое она, возможно, увидит, а то, настоящее. Лицо её детства: жёсткий, несгибаемый подбородок, тёмные впадины глаз, из которых исходил только холод. И голос. Всегда чуть хриплый от махорки, способный прорезать любой шум, любой плач.

Воспоминание накатило внезапно, не как картинка, а как полномасштабное вторжение в настоящее.

Она не видит комнату — она чувствует её. Прохладу тени, пахнущую деревом и пылью. Она сидит на полу, прижимая к груди Серого Мишку. Он единственный, кто тёплый и мягкий в этом холодном мире. Потом — шаги. Тяжёлые, неумолимые. Они останавливаются. Она не поднимает головы, только сильнее вжимает игрушку в себя, желая стать такой же маленькой и незаметной, как пуговичный глаз на его морде.

«Дай сюда».
Голос не кричит. Он ровный, как лезвие. От этого ещё страшнее. Она трясёт головой, зажмуривается. Он не повторяет. Рука, шершавая, пахнущая дегтем и потом, с силой вырывает Мишку. Происходит это так быстро, что в её ладонях остаётся лишь ощущение вырванного плюша и пустота.

Она поднимает глаза. Он держит Мишку за лапу, как трофей, смотрит на неё. В его взгляде нет злобы. Есть что-то другое, чудовищное в своей отстранённости: презрение к её слабости.

А потом он, не меняя выражения, поднимает руку и швыряет игрушку об пол. Не просто бросает. Швыряет со всей силой. Тело Мишки бьётся о доски с глухим, живым звуком. И прежде чем отзвук стихает, отец делает шаг вперёд и наступает. Сапог с толстой, грязной подошвой придавливает плюшевую голову. Он не просто наступает. Он нажимает. Медленно, с хрустом. Анна слышит этот хруст — крошечный, сухой, как будто ломаются косточки. Видит, как светлый синтепон лезет из чёрной дыры на боку. Её собственное сердце, кажется, хрустит точно так же.

Он растирает сапогом по полу, растоптывает. Размазывает тряпичное тельце по грязным доскам. Потом отходит. На полу остаётся грязный, бесформенный комок с торчащей ниткой. Он смотрит на неё.

«Вот что бывает с дрянью, которая лезет не в своё дело. Запомни».

Анна ахнула, оторвав голову от стекла. В салоне автобуса было душно. Она задыхалась. Ладони были мокрыми. Она смотрела на них — взрослые, тонкие руки дизайнера. Они могли бы сейчас открыть дверь, встать, уйти. Сбежать.

Почему ты не бежишь? — кричал внутри голос, чистый и ясный, голос инстинкта самосохранения. Он изверг. Монстр. Он сломал тебя тогда и сломает снова, просто потому что может. Он умирает? Прекрасно. Пусть умрёт в одиночестве, как и жил. Пусть почувствует ту пустоту, которую оставлял после себя.

Но под этим криком, на самом дне, тихо шевелилось другое. Мелкое, назойливое, постыдное. Чувство долга. Нет, даже не долга. Что-то более примитивное. Непроходящая, глупая жалость, как к побитой собаке. И страх — не перед ним, а перед собой. Перед той Анной, которая останется навсегда, если она сейчас развернётся: «Та, что бросила умирающего отца. Та, что оказалась такой же бессердечной, как и он».

Она была в капкане. Снаружи — ужас прошлого. Внутри — ужас будущего, в котором она станет моральным чудовищем в своих собственных глазах. Она была слишком... добрая. Или слишком слабая, чтобы быть по-настоящему жестокой. Это и вело её прямиком в ад, заставляя выбирать между двумя видами саморазрушения: психическим (вернуться) или духовным (сбежать).

Автобус остановился, впустив порцию сырого воздуха. В салон, кряхтя, вплыли две старухи. Они были как из другой эпохи — тёмные, намётанные одежды, лица, похожие на высохшую глину. Их острые, как шила, взгляды мгновенно нашли Анну. И замерли.

Они уселись напротив. Сначала молчали, изучали её. Потом одна, с лицом, изборождённым глубокими морщинами, наклонилась к другой и что-то прошептала. На том странном, глотающем слова диалекте, что звучал как шёпот самой этой земли.

«…вона… Николкина кровь… городская шкурка…»

Вторая, поменьше, с хитрой щёлочкой глаз, кивнула, не сводя с Анны взгляда. Её ответ был шипящим: «…лицо-то… вылитый… а глаза… Ленкины… пустые…»

Анна почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Они говорили о ней. Знали. «Пустые глаза» — это про неё? Или про мать?

«…зря он, старик… маялся… ждал-дожидался… волчицу…» — прошипела первая, и в её голосе прозвучала не злоба, а странная, уставшая уверенность.

Волчица. Не волк. Волчица. Это слово вонзилось в Анну. Оно звучало дико, первобытно, как обвинение, вынесенное самим лесом.

«…мишку-то того… помнишь?.. всё хранит… грех на душе…» — пробормотала вторая, качая головой.

Мишку… хранит… Мысль ударила, как ток. Зачем? Как трофей? Напоминание о своей власти? Или… Нет, не было «или». Не было других вариантов в её голове, накрепко закованной в броню детского ужаса.

Старухи замолчали, но их взгляды продолжали свою работу — они будто сдирали с Анны городской лоск, слой за слоем, обнажая ту самую, испуганную девочку в пыльной кладовке.