Сестра

Сестра

1

Катя стояла на пороге отцовской квартиры, сжимая в руке ключ, который ей вручила тётя Нина после похорон. Внутри было пусто — так пусто, что, казалось, эхо гуляет по всем углам души.

— Разбери вещи, — сказала тётя, вытирая покрасневшие глаза. — Квартиру отец тебе велел оставить, вон даже и завещание написал, как чувствовал.

***

Катя поймала себя на странной мысли: если бы он “чувствовал” — разве смог бы уйти тогда, когда ей было семь? Разве смог бы не прийти ни на один её день рождения? Не позвонить ни разу за тринадцать лет?

Она шагнула через порог, и дверь за спиной закрылась с глухим стуком.

Квартира была с хорошим ремонтом, но всё равно чужая. Здесь пахло жизнью, в которой Кати не было. И этот запах был горше ладана в церкви, горше слёз тёти Нины – папиной сестры, горше всего, что она чувствовала за последние три дня, как узнала о его смерти.

Мужские кроссовки в прихожей — сорок третий размер, модные, дорогие. Она представила, как он приходит домой, разувается. Может быть, насвистывал что-то. Может быть, думал о своём. Интересно, думал ли он о ней хоть раз, когда разувался после работы?

Чашка с засохшим кофе на кухонном столе. Чёрный, без сахара — это видно по тёмному ободку на донышке. Она вдруг остро осознала, что знает о нём так мало. Например, что он пил чёрный кофе, или что носил сорок третий размер. Что любил стильные вещи. Но не знает главного — “почему он их бросил”.

Раскрытая газета трёхдневной давности. Отец собирался читать её в день смерти. Как это старомодно — читать газеты, подумала Катя. И тут же поймала себя на том, что думает о нём в настоящем времени. Собирался. Любил. Носил.

Он умер. Его больше нет. И вопросов, которые она копила тринадцать лет, теперь некому задать.

Инфаркт. Так внезапно. В сорок семь.

Сорок семь. Он был таким молодым. Таким живым. Таким далёким.

Телефон завибрировал в кармане. Мама звонила уже второй раз:

— Ты долго ещё там? Возвращайся, Катя. Нечего тебе там делать.

Голос у мамы был напряжённый. Она не пошла на похороны к бывшему. Сказала: «Я его похоронила тринадцать лет назад, когда он ушёл». Катя тогда подумала: мама ненавидела отца. Имела право. Он ушёл, когда Кате было семь. Просто собрал вещи и исчез. Без объяснений.

— Мам, я завтра вернусь. Мне нужно всё разобрать.

— Что там разбирать? Выкинь всё и приезжай.

Катя положила трубку. Выкинь всё. Легко сказать. Но как выкинуть человека, которого ты носишь в себе, даже если не хочешь? Как выкинуть надежду, которая тлела все эти годы, — надежду, что однажды он появится на пороге и скажет: «Прости, дочка. Я был дураком»?

Она оглядела комнату. Отец был аккуратистом. Книги стояли ровными рядами — классика, детективы, несколько томиков поэзии. Одежда висела на плечиках, бельё сложено стопочками. Всё на своих местах. Всё продумано. Всё, кроме одного: в этой идеально организованной жизни не было места для неё.

Катя открыла шкаф и начала доставать вещи, складывая их в мусорные пакеты. Стильные свитера — мягкий кашемир, тонкая шерсть. Джинсы известных брендов. Костюмы — дорогие, на подкладке. Коробка с галстуками — шёлк, итальянские узлы. Зачем ему столько галстуков? Похоже, был модником. Она усмехнулась сквозь слёзы: она совсем не знала этого человека. Он был для ней чужим, но при этом — отцом, который у неё когда-либо был.

В нижнем ящике, под стопкой выглаженных рубашек, лежала обувная коробка. Катя открыла её — и время остановилось.

Фотографии.

Она достала верхнюю и чуть не задохнулась. Это была она — маленькая, лет пяти, с двумя смешными косичками, сидящая на плечах у отца. Он улыбался во весь рот, придерживая её за ноги. Сзади — море. Анапа, кажется. На лицах счастье, которое она помнила только в обрывках — как вспышки фотоаппарата.

Катя села на пол, прижав фотографию к груди. Она не плакала на похоронах. Не плакала, когда тётя Нина рассказывала, как отец в последние годы часто вспоминал её. Не плакала, когда смотрела на гроб. А теперь слёзы потекли сами — горячие, злые, солёные. С обидой на его нелюбовь. На его молчание. На то, что он выбрал быть чужим, хотя мог быть родным.

— Папа... — прошептала она. — Как ты мог? Как ты мог просто уйти?

Ответом была тишина, которая гуляла по пустой квартире, забираясь во все углы, куда когда-то запряталась его жизнь.

Она перебирала фотографии, и каждая была памятной. Вот они в зоопарке — она показывает пальцем на жирафа, а отец смеётся, запрокинув голову. Вот она на трёхколёсном велосипеде, а он бежит рядом, поддерживая за руль, — на заднем плане виден их старый дом, тот самый, где они жили все вместе. Вот Новый год: она в костюме снежинки, с блёстками на щеках, а отец — в дурацком колпаке с помпоном, и глаза у него счастливые-счастливые.

Когда это кончилось? — подумала Катя. — В какой момент он передумал быть отцом? Или он всегда был таким, просто я не замечала?

Её вдруг пробил озноб. Она сдернула с кресла его пиджак — тёмно-синий, мягкий, с запахом одеколона, накинула на плечи.

И представила, как он заходит в комнату, видит, что она замёрзла, и бережно набрасывает этот пиджак ей на плечи. Как говорит: «Простудишься, дочка». Как гладит по голове. Как она чувствует себя маленькой.

Она нечаянно задела карман — там что-то хрустнуло. Сунула руку внутрь, нащупала плотный конверт. Достала.

В конверте — железнодорожный билет.

Катя вынула его и долго рассматривала. Старый, выцветший, со следами от пальцев. Станция назначения — Залесье. Какая-то деревня в соседней области. Дата — пятнадцатое августа. Билет не был использован. Ну конечно, 15 августа ещё не наступило.