Сестра Ноя

ЧАСТЬ 3. ПЕРЕСТУПАЯ ВЕЧНОСТИ ПОРОГ

Весть


Не плачь, Маша, я здесь,
Не плачь, солнце взойдет,
Не прячь от Бога глаза,
А то как Он найдет нас.
(«Дубровский» Б. Гребенщиков)


Вернувшись из южных братских краёв к себе домой, забросил я вещи в пустую квартиру, сварил кофе и с чашкой вышел во двор. По привычке заглянул в почтовый ящик и достал оттуда стопку бумаги: газеты, рекламы, счета... Ладно, потом!.. Вот, куда меня так жадно манило, гулким сердечным набатом звало моё детство – на скамейку, что в углу нашего дома. Здесь, как и десять, двадцать, сорок лет назад сидели старушки в цветастых халатах и обсуждали цены на помидоры, рецепты засолки огурцов, здоровье внуков и карьеру детей.

Завершив традиционный обзор и допив кофе, я вспомнил о кипе бумаг в руке, пристроил чашку на сиденье и под уютное бормотанье старушек стал рассеянно перебирать корреспонденцию. Но что это! Нечто ушедшее в область преданий, необычное и несущее в себе тайну – письмо в конверте. Я вскрыл его, развернул листы, прочел первую строку и, собрав пожитки, вернулся домой.

«Здравствуй, дорогой, родной, любимый Арсюшенька!
Это письмо я начала писать еще на коленке в душном южном автобусе, который увёз меня куда-то очень далеко от тебя. «Во первых строках» обязана поблагодарить тебя, родной мой, за то, что не забыл меня. До сих пор помню, сколько ты сделал для меня, для моей семьи, одно только твоё расследование судьбы нашего с тобой дедушки-гвардейца чего стоит! Признаюсь, перечитываю эти твои драгоценные странички до сих пор много, много раз. То, что ты написал, заставляет задуматься, беспокоит совесть и зовёт встать на путь, по которому шли наши предки.

Только, видимо, я очень, очень плохая, потому что сделать первый правильный шаг пока не могу. Ты как-то сказал, что единственное препятствие, не пускающее человека в Церковь – это наша гордость, с её «детками»: эгоизм, ненависть, жадность, зависть, похоть и чревоугодие. Всё так. Мне очень стыдно признаться тебе в этом, но совесть требует.

Виктор стал солидным предпринимателем, у него (у нас) квартиры в Москве и в Питере, Волгограде и Новосибирске. Живем мы, то там, то сям, часто выезжаем в Европу и Америку, но заграницей мне делается худо и я сижу в четырех стенах и считаю часы до возвращения домой. Эта суета мне вовсе не по душе, я всё умоляю Виктора отпустить меня домой и не брать с собой повсюду, а он просит потерпеть и уверяет, что я ему приношу удачу, и он без меня не может. А мне бы вернуться в наш дворик, сесть на ту угловую скамейку и погрузиться в тёплые воспоминания о нашем детстве, о родных и друзьях, которые совсем недавно были живыми, молодыми и так бескорыстно и свято любили нас. Ты даже не представляешь, насколько ты счастлив, что можешь это позволить себе хоть каждый день.

Арсюш! Мне очень неприятно тебя огорчать плохой вестью… В нашей семье случилась беда – пропала Марина. Познакомилась с каким-то англичанином и уехала с ним, неизвестно куда. Это горе свело маму в могилу, она всё повторяла, что это её грех, и сильно страдала, сердце её не выдержало. Отец тоже еле жив, сильно постарел, сидит сиднем на подмосковной даче и ничего ему не надо, очень его жалко, иногда начинает заговариваться, а лечиться наотрез отказывается. Виктор пытался найти Марину по своим каналам, но все ниточки оборвались где-то в Турции. Именно там наша Мариночка и пропала. Сколько я ни молилась, сколько не ставила свечи в церквах – ничего не помогает. Ты как-то сказал, что молитва гордых не угодна Богу, наверное поэтому Он меня и не слышит.

Вот опять я обращаюсь к тебе, Арсюша, с просьбой. Умоляю, обратись, пожалуйста, к Богу – тебя Он услышит. Пусть вернет нашу Марину. Пусть отведет беду от неё и от нашей семьи. На коленях умоляю тебя, родной мой человек!»

В этом месте письмо Маши, с округлыми ровными буквами, обрывается. Дальше следуют несколько строчек, написанных размашистым почерком Виктора:

«Здравствуй, Арсений! Я совершенно согласен с тем, что написала Машенька. Я тоже люблю и уважаю тебя, как брата и друга, и всегда готов помочь тебе. Действительно, следы Марины оборвались в Турции. По всему видно, она оказалась в гареме турецкого богача – там русские красавицы весьма дорого ценятся. Наверное, муж Марины – человек с криминальным прошлым – её туда сам и продал. Найти Марину в Турции пока не представляется возможным. Так что остается нам одно – молитва о возвращении её домой. Прости, в случае с Мариной мои возможности, силы и связи – абсолютно бездейственны. Ты уж, пожалуйста, сделай то, о чем тебя просила Машенька. Я присоединяюсь к её мольбе. Помоги!

Да, еще конфиденциальная информация, о которой даже Маша не знает. Я до сих пор это держал в тайне. Ты первый, кто об этом узнает. Марина вступила в сговор с известным тебе бандитом по прозвищу Фрезер. В обмен на знакомство с англичанином она обещала помочь Фрезеру войти в дом, чтобы он изнасиловал Машу. Мне удалось узнать об этом сговоре и предотвратить попытку изнасилования. Тебе наверняка известно, что Бог охраняет Машу, так что Марина наказана за предательство. Но все равно её жаль и необходимо найти и вызволить из плена.

Прости, не обижайся на нас. Любящие тебя – Маша и Виктор.»

Нечто подобное этому известию я словно ожидал, поэтому даже не удивился. В ту минуту, когда закончил читать письмо, сложил его и вернул в конверт, единственное чувство, которое овладело мною – благодарность Спасителю. Мне поручалось с помощью Божией, с помощью Церкви совершить то, на что не способны нецерковные мои друзья. Для чего? Для того, чтобы еще и еще раз показать человеку его немощь и явить во всей красоте и всемогуществе Милость Божию, Его блаженную совершенную любовь к блудным сынам и дочерям Своим. Вот почему я зажег лампаду и свечи и в первую очередь встал на благодарственную молитву.

А рано поутру я проснулся бодрым и дерзновенным и стал обходить храмы и монастыри. Раздавал милостыню, просил нищих молиться о заблудшей Марине, помня, что за каждым полупьяным и грязным оборванцем невидимо стоит Спаситель и слышит, и видит, и знает всё, что мы делаем. В храмах заказывал сорокоусты, молебны Пресвятой Богородице, великомученице Марине, великомученице Анастасии Узорешительнице и Ангелу-хранителю. Удивительно! С каждым шагом на душе становилось светлей и радостней! А когда к вечеру, усталый и без копейки в кармане, вернулся домой, у меня на душе царил покой и настолько твёрдая уверенность в хорошем исходе предприятия, что сел за стол и взялся писать утешающее письмо Маше.

Поздно вечером зашел ко мне Юра. Поздравил с возвращением из отпуска и сказал, что я очень нужен на заводе. Потом выслушал историю про Машу и Марину и сказал:
– Я, конечно, тоже подключусь к твоему делу. И нет сомнения, что Марина вернется домой. Конечно, она сделает выводы и изменит свою жизнь. Только знаешь что…
– Ты хочешь сказать, что мы с тобой хорошенечко получим по мозгам и по другим частям тела?

– Вот именно! – Он извлек из кармана потертую записную книжку, открыл её на букве «И», прочитал: преподобный авва Дорофей:

«Кто совершит дело, угодное Богу, того непременно постигнет искушение; ибо всякому доброму делу или предшествует, или последует искушение, да и то, что делается ради Бога, не может быть твердым, если не будет испытано искушением»,

– поднял на меня глаза и спросил: – Ты готов к этому?

– Конечно, Юра!

– В таком случае, я с тобой! Будем висеть на одной голгофе на соседних крестах… головой вниз.

Следующим воскресеньем мы с Юрой исповедались и причастились Святых Христовых Тайн. Отец Сергий благословил нас делать земные поклоны, читать канон Пресвятой Богородице и обещал сам подключиться к молитве о заблудшей Марине.

На заводе меня ожидало множество новостей. Во-первых, госзаказ мы удачно выполнили и мне, как и всем работникам, полагается немалая премия. Весьма кстати, при моём отощавшем бюджете. Во-вторых, повысили, и теперь наши с Юрой кабинеты рядом, и на двери каждого табличка «Заместитель Директора». В-третьих, должность моего секретаря заняла Надя Невойса, моя школьная подруга, тихая, кроткая, послушная и… влюбленная в меня с пятого класса, когда нас посадили за одну парту, чтобы я «подтянул успеваемость отстающего товарища». Наде я обрадовался, как вестнику из нашего блаженного детства, нашей юности, наполненной терпкими чувствами первой любви, бессонным поиском смысла жизни, предчувствиями грядущих перемен.

За выполнение госзаказа в кратчайшие сроки и с надлежащим качеством, нам министерство поручило следующий заказ, более крупный и прибыльный. Директор как-то вызвал меня в кабинет и просил по моим каналам выяснить, что за тайный благодетель у нас объявился и почему никак не обнаруживает себя просьбой об «откате» или какой-нибудь другой услуге. Не верилось ему в такое бескорыстие чиновников. Но что я мог? Конечно, у меня имелись знакомые в техническом и плановом управлениях, но это были исполнители и они ничего не знали. Тогда я с золоченой коробкой дорогого виски решился съездить на приём к замминистра, который нас курировал, и тот, как ни странно, принял меня сразу.

– Да, Арсений Станиславович, – кивнул высокий чиновник, – вы абсолютно правы. Есть некий человек, который благоволит вашему заводу. Есть. Только называть себя он не велел, а я обещал тайну сохранить. Одно вам скажу в утешение: помощь его бескорыстна, и взятки за размещение заказа он не потребует. Вас ведь именно это волнует?
– Нет, что вы, – смутился я. – Впрочем, да! Вы правы.

– Эх, Арсений, Арсений, – вздохнул заместитель министра и кивнул седой головой. – Вот, в какое время довелось нам жить. Коррупция, подкуп, взятки на каждом шагу. Поверите ли, чуть не каждый день хочу написать заявление об отставке. На работу противно стало ходить! Останавливает только одна мысль – ну, уйдем мы, старики, а кто останется? Молодые хапуги и предатели Родины? Гм-гм… Вас это, конечно, не касается… Вы совсем из другого теста, старой, так сказать, закваски. …А у нас ведь половина заказов – оборонные! А этим, – он кивнул в сторону двери, – что металлолом, что паленую водку, что Родину продавать – всё одно. Как говорится, за державу обидно! Ну, ладно, ступайте, Арсений, и работайте. Не за страх и деньги, а на благо обороны страны. …Как бы противно это им не казалось!.. – И снова кивнул на дверь.

Уже выйдя из начальственного кабинета, я обнаружил, что виски в моем кейсе так и осталось лежать на дне. Взятки давать я так и не научился: стыдно. Зато это весьма престижное, но противное на вкус пойло пришлось весьма кстати, когда я вернулся на завод и рассказал директору о разговоре с замминистра. Директору пришлось по нраву, что остались еще честные люди наверху и приятно, что один… нет, даже два из них – наши союзники.

Между тем прошел, пролетел месяц, с тех пор, как мы с Юрой приступили к совместной молитве. Несколько раз звонила Маша, дважды – Виктор, они спрашивали, есть ли надежда. Я отвечал, что надежда есть и она крепнет с каждым днём. Только нужно немного потерпеть, Господь серьезные дела так скоро не делает. Грех, за который Марина наказана, созревал в ее душе не один год, поэтому и отмаливать его надо не один день. В последний наш телефонный разговор Виктор с Машей сказали:

– Мы приняли решение, как только Марина найдется, так мы вместе и пойдём в храм воцерковляться.
– Ну, ребята, после такого заявления, – воскликнул я, – ждите Марину с минуты на минуту!

В тот вечер я, должно быть, несколько погорячился, потому что ни в тот день, ни в следующий вестей от Марины не поступало. Зато на четвертый день, поздно вечером 30 июля, в день памяти великомученицы Марины, позвонил из Турции Виктор и сообщил:

– Со мной связался третий секретарь Генерального консульства России в Анталии и сказал, что пришла к ним женщина лет сорока в турецкой одежде и уверяет, что она гражданка России Марина Алексеевна Кулакова. Я немедленно вылетел в Анталию, оформил документы и вывез Марину на Родину в Москву. Подожди, она сейчас тебе что-то скажет. Трубку из рук вырывает!

– Арсений, – прозвучал в трубке надтреснутый женский голос, – это Марина. Спасибо тебе! Я видела тебя во сне, как ты молишься обо мне со своим братом. А потом ко мне подошла красивая девушка в белых одеждах, взяла за руку и мимо охранников вывела меня прямо сквозь двери и ворота на улицу, да еще и до консульства довела и сама охрану разбудила. Как ты думаешь, кто это был?

– Твоя небесная заступница великомученица Марина. Ты ей теперь по гроб жизни обязана молиться и благодарить её. Пойди в храм и хотя бы свечку для начала поставь. Если не будет иконы святой Марины, то к иконе Всех святых – она есть в каждом храме.
– Поняла! Я так и сделаю. Спасибо тебе и всем вам! Передаю трубку Виктору.
– Арсений, брат мой, спасибо тебе! Теперь мы с Машенькой обязательно выполним свое обещание.
– Попробуйте только не выполнить, – пробурчал я. Потом встрепенулся и спросил: – Скажи, Виктор, это случайно не ты пробил через министра госзаказ нашему заводу?
– А как ты узнал? Я же просил молчать обо мне.
– Да так, логически вычислил. Так что и тебе спасибо от меня и нашего завода.
– Да, ладно, мы с тобой при встрече еще поговорим на эту тему.

А через полчаса позвонила Маша и тоже благодарила меня. Только с каждым словом мне становилось всё хуже и хуже. Я извинился и отпросился спать.
Последним позвонил Юра и сказал:
– Я тебе полчаса дозвониться не могу. Что, нашлась беглянка?
– Нашлась… – прошептал я, чувствуя, как тупая боль в животе с каждым ударом пульса растет и расширяется.
– Что, и тебе становится худо? Я же предупреждал… Держись, брат!

Сквозь холодные мазутные московские стремнины, туберкулезную болотную промозглость Питера, ядовитые туманы европейского эрзац-рая, мускульные судороги американских каменных ущелий, утонченное восточное вероломство, предательство и лихое бегство сестры, силовой прессинг мужа – сквозь эти круги ада, Маша вышла через церковные врата и явилась мне той светлой девочкой, несущей в себе немеркнущий свет, которой она впервые привлекла моё внимание в первый школьный день.

Нечаянное веселье обдало её сверкающей волной, жемчужной пенистой волной из сияющих небесных высот и впервые за долгие месяцы и годы, тягучие дни и ночи она, увидев меня, беззаботно засмеялась, как девчонка, прыгающая вокруг рождественской ёлки с огромным рыжим апельсином в липких, сладких, пухлых ручонках. Маша с порога бросилась мне на шею, обняла и даже пыталась целовать мои руки…

Пришлось объяснить, что я болею, меня тошнит и одолевает слабость и вернулся в кровать, обложенную книгами. Она заглянула в холодильник, отругала мена за скверное питание и сварила протертый суп. Сбегала в магазин, забила холодильник и еще пожарила котлеты с картошкой. Заставила меня поесть. А сама не умолкая говорила, говорила, рассказывала новости… У меня от всего это кружилась голова, волны света сменялись нападками тоски, чем я не мог с ней поделиться. Не хватало еще, чтобы Маша узнала, что и её ожидает в случае, если она станет вымаливать ближних из ада. Не всякий может вынести и спокойно перетерпеть нападки из мира невидимого.

– Слушай, Арсюш, а давай тебя женим!
– На ком?
– Ну, хотя бы на Наденьке Невойса.
– А ты откуда знаешь, что она у меня работает?

– Не забывай, кто у меня муж. Он знает всё обо всех. А что? Девушка он тихая, бесконфликтная, послушная. Да, она же и хозяйка отличная! Ты помнишь, как мы ходили к ней в гости на день рождения? Они там с бабушкой в четыре руки такой стол приготовили! Я та-а-ак объелась, до сих пор вспоминаю. Даже обыкновенный салат оливье был такой вкусный, что не оторваться. Ты же сам тогда еле из-за стола выполз.

– И ты хочешь, чтобы меня эти блюда-салаты со свету белого сжили? Помнишь историю о женщине, которая после убийства любимого мужа вышла замуж за убийцу и так его закормила вкусными блюдами, что он вскоре умер от обжорства. Это она ему так отомстила.
– Ну, что ты, Арсюш, Наденька человек добрый и послушный. Скажешь ей готовить невкусно, будет тебе невкусно. Захочешь гостей побаловать, она тебе наготовит такой пир горой, что все к тебе в дом повалят. Ну так что?

– Насчет чего?
– Насчет Нади?
– Фамилия?
– Невойса!
– Женюсь я на ней. Если ты хочешь.
– Хочу.
– Чего?
– Чтобы ты женился!
– На ком?
– На Наде!
– Фамилия?
– Невойса!
– Да не боюсь я…

– О, да ты совсем раскис. Ладно, поспи, а я тебя завтра навещу. – Она коснулась прохладной ладонью моего лба и бесшумно вышла.

Маша еще только делала первые шаги по моей спальне к выходу, сожаление во мне боролось с облегчением, а меня уже плавно затягивало в водоворот и сквозь размытые тени придонной мути вынесло в прозрачные светлые воды прошлого.

Детство моё, пронизанное весенним солнцем и золотом осени, наполненное звуками птичьих трелей, беззаботного смеха и беззащитного плача; с привкусом карамельной и малиновой сладости; с радостью дружбы и горечью предательств… Детство моё наполняло грудь свежестью надежды и ядом крушения мечты. С первого моего жаркого лета, на пляжном песке, в ласковых волнах голубоватой воды, в потоках солнца, то теплого – то жаркого, то золотистого – то багряного; в многолюдной толпе и ночном одиночестве – помимо воли и разума зарождалось в моей душе тяготение к прекрасному и неприятие лжи. Конечно, это были дары свыше: так я учился открытым сердцем любить Свет и брезгливо отторгать тьму.

До сих пор помню каждый миг пребывания в пионерском лагере, в лесу на берегу реки.

И вдруг как-то перед обедом в ворота лагеря въехала черная «волга», из неё вышли сначала помятый мужчина, а потом – Маша! Она неделю провела в больнице, была вся еще слабая, бледная, сильно похудевшая… Только с той минуты всё остальное ушло на задний план и превратилось в досадный фон! Маша стала центром внимания, главным человеком в многолюдном сообществе. Мы всюду ходили вдвоём, нам завидовали, нас дразнили женихом и невестой, но Маша несла на своих хрупких плечиках божественный свет, в его добром сиянии зло окружающего мира таяло как мираж и исчезало бесследно.

В хаотическую неразбериху пульсирующей тьмы детской стаи она привнесла устойчивое сияние чистой любви. Даже угнетающие запахи карболки и пригорелых котлет в её присутствии таяли в волнах смолистых ароматов сосен и тополей, утопали в сладких эфирах белой сирени, душистого табака и пурпурных роз. Небо очистилось от свинцовых туч и просияло чистой синевой, мелкие грибные дожди сыпали отныне только по ночам, а длинные насыщенные дни обильно залило солнцем.

Маша великодушно делилась со мной сокровищами своей вселенной. Она показывала мне стройную сосенку или ромашку, голубую сыроежку у трухлявого пня или одинокий ландыш в густой траве, золотистую мушку, парящую в луче солнца или водяную лилию в прибрежной ряске – и я, много раз видевший всё это, открывал для себя такую совершенную красоту, от которой сердце замирало и останавливалось дыхание. Она умела отыскивать бабочек невероятной красоты и каждую называла: махаон, адмирал, боярышница, лимонница. Среди густой травы обнаруживала тоненькую синюю стрекозу с огромными глазами или зеленого голенастого кузнечика с красными крылышками, золотисто-зеленого жука или ярко-красного клопа…

Раз она остановилась в густом лесу и жестом подозвала меня. Ничего необычного я не увидел. Она притянула меня за руку, поближе к горизонтальной ветви орешника – под листьями в рогатине открылась огромная паутина – и я отпрянул.

– Ну что же ты, – прошептала она, – присмотрись: паутина в луче солнца стала будто золотой, а капельки росы выглядят бриллиантами. Видишь, видишь – это целое колье! Да что там, гораздо красивей и совершенней в своем изяществе, чем ювелирное украшение!
– Маша, там паук, – напомнил я. – Он пожирает насекомых. Наверное, и человека ужалить может.

– Ну да, паук, – кивнула она, – очень симпатичный паучок, питающийся вредными насекомыми. Но ты же видишь, он увидел нас и вежливо спрятался в тень листвы. Он боится тебя, ты для него огромный великан, способный раздавить его нежное тельце одним неосторожным движением. Но как он красив! Эти балетные ножки, полосатое брюшко, глазки-бусинки… А паутина у него – просто чудо, как хороша!

– Солнце даёт жизнь, – задумчиво говорила Маша, бережно касаясь луговых цветов, купающихся в лучах света. – А вон там, видишь? – Показывала она ладонью в черноту густого ельника. – Там царит тьма. Под ёлками затаилась густая тень, свет сквозь хвою не доходит до земли, и во тьме ничего не может расти.
– Если любовь – это свет, а зло – тьма, значит, мы живем, пока любим, и гибнем, когда перестаём любить и впускаем в сердце зло, – озарило следом и меня.

– Любовь – это Бог. Пока человек с Богом, он живет в любви, как сын в отчем доме. А когда, как блудный сын уходит из дома, покидает отца, то попадает во мрак зла и постепенно умирает. Значит человек, животные, растения – всё живет, цветет и растет, пока он в свете Божией любви, как эти цветы.

– Знаешь, Маша, – сказал я, понизив голос, – я должен рассказать тебе о своем страхе. Может, это самое черное место в моей душе, самая глубокая злая тень.
– Давай, – улыбнулась она по-матерински нежно. – Мы с тобой сейчас обломаем сухие ветки, расчистим это место от мертвых листьев – и впустим туда солнечный свет.
– Мне кажется, с тобой у меня это получится.
– Мне тоже… Давай, рассказывай.

– В нашем будущем обязательно настанет время, когда надо будет убирать квартиру, ходить в магазин, готовить еду, работать, лечиться, ездить в санаторий, лежать в больнице. Маша!.. Мне кажется, вся эта рутина, как болотная трясина, может поглотить в нас, всё самое светлое, интересное, что есть в душе. Мне уже приходилось видеть мертвые глаза женщин в магазине и поликлинике, злых-презлых начальников и их покорных жертв, вынужденных поневоле подчиняться. Я боюсь стать таким же… Они ходят как живые, а жизни в них уже давно нет! Возьми хотя бы нашего вечно пьяного завхоза или этих грубых толстых тёток на кухне. Они проходят мимо, а мне уже становится страшно, как на похоронах. Маша, я очень боюсь потерять то, чем живу сейчас – любовь, свет, эти ежедневные открытия, когда приоткрывается дверь тайны и оттуда вдруг блеснет чудо! Ты меня понимаешь?

– Конечно, Арсик. – Она встала передо мной и пальцами погладила мою руку у локтя. Она в упор смотрела мне в лицо, внезапно смутилась и вновь медленно пошла рядом, опустив голову. – Я и сама об этом часто думаю. Спрашивала у сестры, у мамы… Только бабушка однажды мне ответила. Она не расстроила меня, не испугала а… Подарила мне надежду.
– И что же она сказала?

– Если жить, работать, готовить-стирать-убирать – для своего эгоизма, для себя – то жизнь превращается в муку. А если ради любви к близким, ради Бога, Который нам любовь дарит, – то и самая тяжелая работа превращается в счастье. То есть опять как с цветами – они растут и расцветают только под солнцем. Человек счастлив только в любви, дарованной Богом, а стоит от света любви перейти во мрак эгоизма, где нет места Богу, – вот тут и приходит зло! Вот тут и мертвеют глаза – зеркало души.

– Машенька, – прошептал я, пораженный, – да как же это просто и ясно! Вот солнце и цветы – а вот черная тень и мертвая земля. Или мы в свете Божием – или во мраке зла! Спасибо тебе огромное! Как просто!..



Глубокое погружение


Да здравствует то,
благодаря чему,
мы, несмотря ни на что!
(З. Пещерный,1969)

Утром я проснулся заметно посвежевшим, лежал в постели и прислушивался к мыслям в голове, а также к другим проявлениям организма. Душа требовала встать и приступить к активным действиям на благо народа, тело же легонько ныло и постанывало, вымаливая достижения полного и безоговорочного выздоровления. Пока эти вечные конкуренты внутри меня спорили, я лежал и вычитывал утреннее молитвенное правило. Во время обращения к Ангелу Хранителю: «…укрепи бедствующую и худую мою руку и настави мя на путь спасения» почти беззвучно открылась входная дверь, и на цыпочках в прихожую вошла Маша, она заглянула в палату умирающего, помахала рукой и удалилась на кухню, откуда вскоре по квартире разлились ароматы кофе и блинчиков. На словах «достойно есть яко воистинну блажити Тя Богородицу…» опять открылась входная дверь, о паркет прихожей грохнулись тяжелые ботинки, и в комнату вошел сияющий Юра. Он стоя дождался окончания молитвы, перекрестился и присел на стул у моего изголовья.

– Так как мы стали духовными однополчанами, – начал он жизнеутверждающе, – то, думаю, теперь можно взять тебя с собой в народ. Именно там я обычно восстанавливаю силы и черпаю энергию для дальнейших подвигов. Собирайся, поедем погружать тебя на глубину.
– А я? А мне можно? – В дверях появилась Маша. – Юрочка, ну, пожалуйста!

– Прежде чем ответить на твой непростой вопрос, Маша, ответь ты.
– Пожалуйста!
– Ты сможешь без обмороков и брезгливости слушать сквернословие, вдыхать аромат несвежих носков и перегара? А если нападут хулиганы, сможешь ли ты защитить нас и себя от ножа, кулака и залпа крупной дробью из двустволки?
– Не вопрос! – Кивнула Маша, порозовев. – Не забывай, с какими мужчинами мне посчастливилось общаться, они же меня всему-всему научили.
– Тогда ладно, – торжественно произнес Юра, – в таком случае и ты получаешь допуск к глубокому погружению в среду непростого народа.

Поднялся я с кровати, нетвердым шагом добрался до ванной, встал под бодрящую струю воды. Затем позавтракали и вышли из дома. Отклонив предложение Маши ехать на машине, Юра посадил нас на жесткие сидения электрички, и под мягкий перестук колес поехали мы в зеленые просторы. Юра пристроил свой рюкзак на багажную полку и сразу вступил в разговор с соседом, а я осторожно спросил Машу:
– Маша, так вы с Виктором выполнили своё обещание? Удалось войти в церковный ковчег?

– А как же, конечно, – прошептала она, положив легкую головку мне на плечо. – Мы с собой еще и Марину взяли. По дороге в храм нас, конечно, крутило… Знаешь, то паника, то страх накатывали. Но стоило войти внутрь, как всё сразу прошло. Встали в очередь к аналою, исповедались. А потом батюшка нас допустил к причастию. Так что на следующий день мы причастились и стали счастливыми. Дня два, три всё пытались разобраться в своих ощущениях. А потом вдруг как пошло-поехало! Марина уехала в Оптину Пустынь на неделю. Виктора вызвали к начальству и предложили командировку в Аргентину. Сейчас он готовит документы к отъезду. Ну, а я вот к тебе приехала, навестить, поблагодарить и попрощаться перед дальней дорогой.

– Как же так, Маша!.. – Я совсем растерялся. – Эта командировка, – спросил я со вздохом, – надолго?
– Да, года на три, а может и больше. Там у них ведь как? До полного завершения операции.
– А это опасно? Я слышал, у них нацисты после войны скрывались.
– Да, много там народу разного прижилось. Немало и наших эмигрантов. Зато есть храмы православные, и природа на русскую похожа. Мы как устроимся, вышлем тебе приглашение и билет на самолет – прилетишь и сам всё увидишь.

– Маша, а ты сама сможешь приезжать? …Прилетать?
– Конечно, – сказал она, погладив мою руку, – и прилечу, и звонить буду. Мы ведь с тобой друзья навеки, правда?
– Да, Маша, навеки…
– Ты, Арсюш, всегда со мной. Ты всегда у меня вот тут. – Она положила руку на грудь, там, где сердце. – Даже не представляешь, как ты близко. Я с тобой постоянно разговариваю.

– «И если Иван Иванович, который имел глаза чрезвычайно зоркие, первый замечал лужу или какую-нибудь нечистоту посреди улицы, – Юрий указал на препятствие на нашем пути, – что бывает иногда в Миргороде, то всегда говорил Ивану Никифоровичу: «Берегитесь, не ступите сюда ногою, ибо здесь нехорошо».

Мы шли по грунтовой дороге от платформы через поселок. Справа тянулись длинные деревянные и кирпичные бараки, слева утопали в садах частные дома. То и дело нам под ноги бросались играющие дети и собаки; мужчины, увидев Юру, приветственно махали руками, а женщины внимательно разглядывали одежду на Маше и криво усмехались. Юра беззаботно цитировал Гоголя и указывал на препятствия, встречающиеся на пути: лужи, свалки мусора и те самые «нечистоты посреди улицы», оставленные коровами, которых прогоняют по улице на выпас. Наконец, мы подошли к оштукатуренному бараку, выкрашенному в оранжевый цвет, окруженному старыми липами и высокими кустами сирени и выслушали следующую цитату:
– «Но самое замечательное в доме – были поющие двери. … Я знаю, что многим очень не нравится этот звук; но я его очень люблю, и если мне случится иногда здесь услышать скрып дверей, … Боже, какая длинная навевается мне тогда вереница воспоминаний!»

Далее последовало медленное открывание входной двери, и, наконец, раздался тот самый вожделенный «скрып», плачущий и мелодичный. Внутри барака стояла тишина, пахло укропом, чесноком, табачным дымом и кошками. Мы прошли в самый конец коридора и оказались в просторной кухне-столовой, занимавшей четвертую часть дома. Здесь за столом сидели двое мужчин и насмешливо наблюдали за нами.

– Здравствуйте! – вежливо поприветствовала Маша.
– Постараюсь, – откликнулся бородач в тельняшке и в галифе.
– Я, в смысле, – будьте здоровы! – Она слегка опешила.
– Вы мне, положительно, льстите.
– Уверена, это делают все окружающие, – улыбнулась она, – и совершенно бескорыстно.
– Что, думаете, с меня и взять-то нечего?
– Ну, в каком-то смысле…

– В таком случае, и вам не хворать. – Он встал, пригладил волосы, поправил черные очки, съехавшие на нос, и отвесил поклон: – Коля.
– Маша. Очень приятно. А это Арсений, мой брат, – представила она меня. – Здравствуйте и вы, – сказала Маша, подойдя ко второму мужчине, который молча улыбался.
– Василий, – сказал тот, уверенно схватил руку дамы, слегка повертел туда-сюда, прицелился и чмокнул в основание безымянного пальца.
– А мне? Я тоже хочу, чтобы мне ручку облобызали! – Подставил Юра свою лапищу, сохраняя свирепую серьезность на лице.

– С какой это стати? – возмутился дамский угодник, отталкивая мужскую руку. – Не-е-е, нам это без надобности.
– Если бы, не дай Бог, мы были бы американцами, я бы на тебя подал в суд за половую сегрегацию, и – поверь – выиграл бы не меньше миллиона.
– Как хорошо, что мы не они! – Облегченно вздохнул Василий, эффектно щелкнув широкой подтяжкой, на которой висели его широченные парусиновые брюки.
– Вот, от нашего стола – вашему! – Юра открыл рюкзак, достал пакет и водрузил на стол.

– Вася, возьми на баланс, – приказал бородач Коля. – Кто у нас сегодня на вершине пищевой цепочки? Чья очередь картошку жарить?
– Твоя, Коля! – печально выдохнул Василий.
– Ответ не засчитан!
– Тогда Юркина – он уже неделю как не жарил у нас ничего.
– Так меня и не было неделю! – возмутился Юра.
– Видите, он сам сознался, – обрадовался Коля. – Давай, Юрочка, занимай почетное место у плиты. – И сам взял картофелину и пустил на нее струю воды из-под крана.
– Когда закончишь мыть, – сказал Юра, сверкая столовым ножом, – дай мне знать.

Маша смотрела на них, иронично улыбаясь.
– Чем я тебе знак подам? – спросил Коля. – Видишь, у меня руки заняты, а на глазах очки.
– Кстати, почему?
– Во-первых, вчера опять смотрел фильм «Большой Лебовский» – я у него учусь позитивно относиться к неприятностям и всюду носить черные очки – это классно. А во-вторых, у меня воспаление очень радужной оболочки глаз.
– Тогда, – протянул задумчиво Юра, – моргни мне третьим глазом. Я попробую уловить тонкие вибрации твоего биополя и сделать соответствующие оргвыводы.
– Да бросьте вы спорить, господа мужчины! – воскликнула Маша. – Женщина вам поможет. – И без лишних слов отодвинула Колю от мойки и принялась за приготовление обеда.

– А вы чего такие кислые? – спросил Юра, пристально посмотрев на пару друзей.
– Как сказал великий Гоголь или кто-то из нашего барака: «Страдающее сердце – орган внутреннего сгорания!» – изрёк Коля, подняв растопыренную ладонь на манер древнегреческого оратора.
– …А перегар по утрам – трагическое последствие, – добавил Василий.

– И кто же на этот раз заставил страдать ваши пламенные сердца?
– Знамо дело – Валька. Уж больно замуж ей хочется. Аж трясется вся! Как треска заливная. Юра, возьми её за себя замуж, а? А что, девка чистая, в баню по субботам ходит. А хозяйственная!.. Лучшая бражка и самые хрустящие огурцы – у неё! Правда, рука тяжелая, – вздохнул Вася, потирая несимметричную скулу. – Это в ней от переизбытка здоровья.

– Тогда начнем с лекарства, – сказал Юра, выставил пиво и разлил по граненым стаканам.
– За ушедшую молодость! Не чокаясь. – Вася привстал и вежливо, на полусогнутых, втянул пенистое содержимое стакана.
– Наше пролетарское гран-мерси, – ответствовал Коля, промокая вафельным полотенцем усы.
– Хорошие у нас гости! – констатировал Василий.
– Хорошие, – согласился Николай.

Тогда Юрий налил еще по стакану пенистой влаги и вопрошающе поднял глаза.
– Очень хорошие у нас сегодня гости! – сказал Василий.
– И верно, очень хорошие! – кивнул Николай, улыбаясь всем фасадом.

Мне досталось резать колбасу и наблюдать за подозрительным перемещением огромного рыжего кота в сторону тарелки с нарезкой. Он медленно по-пластунски «шел на запах», улавливая струю воздуха, исходящую от свежей московской колбасы, бдительно прижимаясь к стене, чтобы его не заметили. В это время пушистая черно-белая кошка возлегала на тумбочке в углу кухни и оттуда наблюдала за операцией, надеясь на свою законную долю добычи. В целях профилактики правонарушений, я отрезал два толстых куска колбасы и положил под нос кошке и коту – они сразу прекратили криминал и приступили к завтраку на законном основании.

Мое внимание переключилось на портрет Василия, висевший на стене, – небрежный набросок углем, нечто среднее между карикатурой и расплывчатой японской картиной суми-э, написанной тушью по мокрой рисовой бумаге.

– Это полотно гениального художника Анатолия Зверева, – сказал Василий, заметив направление моего пытливого взора. – Писал экспромтом – окурком папиросы марки «Север» на оберточной бумаге второго сорта из-под ливерной колбасы по цене 64 копейки за кило. Я с ним на ступенях Сорокового гастронома «жигулевским» поделился, а он в благодарность предложил: «Позволь тебя изувековечить!» А потом предупредил: ты его не выбрасывай, вот помру, эта картинка будет стоить как «роллс-ройс». А когда прочел на моем лице иронию, мэтр объяснил, что история живописи свидетельствует: чем более художника ругают и гонят при жизни, тем дороже после смерти становятся его картины. Так что теперь я богач! – Оглянулся по сторонам, смущенно кашлянул в кулак и исправился: – Мы теперь богачи!

Издалека, от входной двери в нашу сторону сначала по деревянному настилу пола, а позже по всем несущим конструкциям барака пронеслась дрожь. Все как один вскинули глаза на Василия.
– Претендент, – сухо отрезал тот.
– Претендент – на что? – полюбопытствовал я.
– Ох, на многое! Всюду найдется такой человек, которому много надо. Поэтому для сокращения времени на оглашение списка, просто – претендент!

В столовую вошла основательная женщина, лет от семнадцати и выше, улыбающаяся белыми крепкими зубами, полными бордовыми губами и округлым лицом. Она сияла всем сразу, при этом, мужчинам интимно, а Маше – вопрошающе.
– Вот я хотела спросить, – почти кричала она зычным голосом сильной молодой женщины. – Не, а чо такого! Меня послали, я бы сама ни за что!.. – Она подошла к Маше и, подбоченясь, обвела ее хрупкую фигурку атлетическим подбородком. – Вот это, что на вас – это где берут? Почем? И как называется?
– Господа, – воскликнул Василий, – позвольте представить: Бэла Альбертовна де Сад!
– Он шутит! – прыснула женщина. – Я Валентина Алексеевна Садовничева. – И снова обернулась к Маше. – Можно вас на минутку?

– А почему Бэла? – спросил я.
– Заметьте, фамилия «де Сад» сомнений не вызвала, – желчно отметил тот. – Бэла – в честь американки норвежского происхождения Бэлы Гиннес по прозвищу «черная вдова», убившей сорок два человека. Она выходила замуж, заводила любовников и убивала их ради страховки.
– А Альбертовна?..
– О, Альберт Фиш – знаменитый «бруклинский вампир». Его жертвами были мальчики, которых он насиловал, убивал и съедал. Считается, что именно он стал прототипом Лектера Каннибала, героя романа Томаса Харриса и многих последующих экранизации.

– Да, «Ганнибал» Ридли Скотта – это, конечно, шедевр! – сказал я со стыдом, будто признавался в позорной страсти. – После первого просмотра на ди-ви-ди, я смял диск с фильмом и выбросил в мусорное ведро. А потом, через месяц, купил лицензионный и смотрел еще раз десять, каждый раз открывая для себя что-то новое.

– Надо же, – сказал Василий с той же ехидной ухмылкой, – со мной было примерно то же. Только я, когда пошел по второму кругу, сделал эксперимент: записал фильм с телевизора на видеомагнитофон, вырезал сцены насилия – и получился глубокий психологический фильм. Открылись вдруг такие тонкие вещи, как абсолютное одиночество агента Клариссы Старлинг – там бедную девушку прессуют и копы и начальство, а страшный-престрашный Каннибал её… любит, да так романтично! А как там играет сэр Энтони Хопкинс! А прелестная Джулианна Мур!.. А красавчик Гэри Олдмен в своем ужасном гриме миллионера-извращенца! Помнишь, Лектер ему сказал: «Ты мне таким больше нравишься!» Спрашивается, мог бы позволить себе мультимиллионер сделать пластическую операцию и вернуть нормальную внешность? Так, нет – остался уродом по собственному желанию. Тоже своего рода психопатология…
– А чего стоит пятиминутный эпизод в опере? – Вскочил я. – Для этих минут экранного времени пригласили гениального композитора, который написал замечательную музыку на сонет Данте, меццо-сопрано из Австралии, молодую и красивую. Декорации какие выстроили, со свечами под открытым небом!..

– А тот эпизод, где доктор Каннибал предупреждает полицейского Пацци: не предавай меня! Нечто вроде этого уже было с твоим предком – его повесили и распороли живот за участие в заговоре против Медичи. Но даже страх перед убийцей не переборол жадность, не остановил инспектора, за что он и поплатился жизнью в традиции своего рода, как Иуда. Нет, это шедевр! Жаль только, кроме Клариссы там все до одного психи. А впрочем, в наше время это вовсе неудивительно!.. Знаешь, Арсений, тут недавно по телевизору выступал бывший главный психиатр, так он сказал, что у нас 80% населения или «ку-ку» или уже на подходе, поэтому самая прекрасная мечта моей жизни – это элементарно не свихнуться умом!

– Во-во, – встрял Юра, – расскажи брату о своём, девичьем… прости, мальчишечьем…
– Ну, пацаны, это тема не для легкой закуски под пиво – это вам глобальная проблема вселенского масштаба!
– А у нас и для вселенского всё готово: жареная картошка, селедочка, колбаса, огурчики, скоро курица с яблоками дойдёт, а там и борщ на закуску подоспеет. – Маша, не прерывая приготовления обеда, успевала говорить с Валей и наблюдать за течением нашей беседы. – Так что, начинайте!
– Ну, зачем так много закуски, дорогой и замысловатой! – проворчал Николай. – Лучше бы денежным довольствием…
– Как говорится: любовь приходит и уходит, а копейка рубль бережет! – поддержал друга Василий.

– Да! Я же совсем забыла! – всплеснула руками Валентина. – Вас ищет по всей деревне какой-то мужчина в белом костюме. Пока он заходил в дома и пытался узнать, где вы сидите, его машину разобрали на запчасти…
– Вот! – сказал невозмутимо Юра, подняв палец. – Вот к чему приводит самоволие! Я Борьку сюда не звал.
– Так что делать-то? – возмутилась Валя. – Такой мужчина пропадает! И такая машина!
– Ты, Валентина, Толика разыщи, пожалуйста, и скажи, чтобы машину восстановил, а Бориса проводи домой. Нам он тут ни к чему.
– Что, прямо до дома? Ух ты! Всё, я побежала! Маша, так ты привези нам платьёв, ладно!

– Ю-у-у-ра, – протянул я зачарованно, – да ты здесь вроде как пахан!
– Авторитет, если точно, – строго пояснил Коля, внезапно перестав ёрничать. – Юра спас этот поселок от уничтожения. Заплатил все наши долги. Отстоял землю от построения на ней торгового центра.
– Это как же? – удивился я, помня традиционную нищету старшего брата.

– Сначала продал квартиру, оставленную отцом, купил себе однокомнатную: мне хватит, – смущенно пробурчал Юра. – А остальные средства направил на спасение родного барака. Ведь я тут родился и вырос. Ну, еще и завод подключил, стали селить сюда семейных рабочих. И жилищную проблему частично решили и отремонтировали ветхое жилье. А вообще-то здесь хорошо! Вы еще не представляете себе, как хорошо. Вот закончим торжественную часть, пройдёмся… Можете оценить. А хочешь, Арсений, переезжай сюда и живи. У меня в этом бараке две комнаты. Одна свободна – можешь хоть сейчас занять. Эти орлы, – он кивнул в сторону Василия с Николаем, – скучать тебе не дадут, и церковные службы не позволят пропускать. У них с этим строго, в любом состоянии в храм ходят, если не могут на своих двоих, приползут на четвереньках.

– Да, нам без Церкви жизни нет, – подтвердил Василий.
– Ну, ты расскажи, расскажи вашу историю.
– Сейчас, только давай, за стол сядем. Очень кушать хочется.
– Тогда мойте руки и обедать! – сказала Маша.

– Сразу «мойте», – проворчал Василий. – Вон поросята вообще не моются, а двести рубликов за кило стоят! У нас тут вполне лояльные отношения к микробам: мы не трогаем их, а они нас. И потом, если вдуматься, что есть вода? – Поднял он грязный палец. – Вода – есть прах водорода!
– Юр, а может мы этого грязнулю из огнемётика, слегка? – предложил Николай. – Я слышал, огонь – лучше средство от инфекции.
– Что это ты сегодня такой свирепенький у нас?
– Во-первых, а чего он тут манкирует! Ну и во-вторых, потому, что я голоден. Мужика – оно ведь как, ежели по-человечески – сперва накорми, а уж потом подвигов требуй!
– Ладно, читай!

После «Отче наш» и «Богородице, Дево» Юра перекрестил яства и питие, прозвучало «аминь» и едоки расселись по местам.

Попробовав всего понемножку, застольщики подняли глаза на Василия.
– Ладно, слушайте, – сказал тот и поднял лицо к красному углу с горящей лампадкой. – Господи, благослови! – Погладил морщинистое лицо аскета, выдержал подобающую паузу и начал рассказ: – После окончания политеха нас с Николаем распределили в НИИ. С полгода работали мы над составными частями какой-то секретной установки. Все это время за нами следили весьма серьезные дяди из «органов» – проверяли. Потом вызвали на самый верх НИИ и открыли нам страшную тайну: мы участвуем в работе над созданием психотропного оружия – компактным СВЧ генератором.

– Так он вроде существовал еще в тридцатые годы, – вставил я свое «веское» слово.
– Верно, но это были очень громоздкие установки, требующие огромных энергетических затрат. Если помните, во время Великой Отечественной войны под Винницей фашисты пытались использовать подобную установку, чтобы остановить наше наступление – да не вышло! …Попросту не хватило электрической энергии. Ну, и наступление наших войск не позволило подтянуть свои энергетические ресурсы. Зато во время тбилисских событий в 1989-м году довольно компактная установка на автомобильном ходу уже успешно участвовала в разгоне «выступлений трудящихся». Потом американцы с крыши своего посольства в Москве воздействовали СВЧ-излучениями на толпу во время путча 1991-го и довольно успешно. Были даже попытки облучать президента Ельцина, да его телохранитель Коржаков вовремя заметил болезненные симптомы подзащитного, приказал разобрать стены кабинета и нашел установку, генерирующую пси-лучи.

За окнами нашего барака собралась группа нетрезвых мужчин с двумя женщинами. Они громко смеялись, сквернословили и, судя по их словам, собирались зайти к нам в гости и устроить «разборку». Вокруг шумной компании прыгали две собаки и заливисто лаяли. Юра поморщился и встал было, чтобы выйти к дебоширам и угомонить, но Василий его остановил:
– Присядь, я сейчас попробую технически.

Он, не вставая со стула, дотянулся до выключателя на стене у окна и надавил на кнопку. Наступила тишина. Сначала взвизгнули собаки и, пригнув лохматые головы с прижатыми ушами, унеслись прочь. Потом притихшая компания стала крутить головами в поиске опасности, но ничего необычного не найдя, пожав плечами, с подавленным видом спешно удалилась со двора.

– Не волнуйтесь, – сказал Василий, щелкнув кнопкой выключателя. Показал пальцем на черную коробочку размером чуть больше мыльницы, укрепленную на подоконнике. – Это всего лишь бытовая установка для отпугивания собак и мелких грызунов. Продается в магазинах за восемьсот рублей. Те машинки, которые мы с Колей разрабатывали, могли не только пугать и разгонять, но и внушать определенные действия, мысли и команды. То есть, с их помощью можно управлять людьми. И не только! Например, читать мысли на расстоянии и внушать те, которые нужны… руководству. Словом, нас использовали для создания установок, с помощью которых можно подавлять личность и превращать человека в послушного киборга. – Он замолчал и вернулся к поглощению жареной картошки.

В столовой повисла гнетущая тишина. Может поэтому появление рыжего кота на пороге сразу заметили все, кроме Маши и Юры, сидевших спинами ко входу. Между тем, кот под одобрительные аплодисменты хвостом подруги на тумбочке подошел ко мне и положил к моим ногам неподвижную мышь.
– Только не вздумай его ругать и отталкивать подарок, – чуть слышно сказал мой сосед Коля. – Обидишь парня. Он тебе таким образом выражает благодарность.

Я нагнулся и погладил пушистую рыжую спинку хищника. Что делать с дохлой мышкой я еще не решил. …И тут раздался истошный визг! Я резко разогнулся, ударившись головой о столешницу, и, потирая набухающую шишку, уставился на источник резкого звука. Это была Маша!.. Она запрыгнула на свою табуретку и держала ноту «си» третьей октавы. Люди с котами смотрели на неё, удивляясь длительности и высоте звука.
– Маша! – крикнул Юра, обхватил лапищами хрупкую фигурку и бережно поставил на пол. – Сестричка, ты нарушаешь достигнутые ранее договоренности. Обещала же вести себя прилично в любой ситуации.
– Прости! Простите меня, пожалуйста, – запричитала Маша, – я ничего и никого не боюсь… кроме мышей… Простите еще раз!

– Мария, – строго сказал Юра. – А теперь возьми мышку и отнеси вон той красавице кошке. Исключительно из педагогических соображений. Исполнять!
– А может лучше мне это сделать? – предложил я свои услуги.
– Нет! Маша! – сурово отрезал Юра.
– Ну, чистый пахан! – прошептал я под нос.
– Я слышу! – предупредил Юра.
– Деспот…

Маша несколько раз вдохнула и выдохнула, побледнела, как бумага, встала и подошла к мышке. Присела и осторожно взяла грызуна за хвостик. Медленно, на вытянутой руке поднесла добычу к тумбочке и положила трупик перед мордочкой пушистой красавицы. Та обвела присутствующих томным внимательным взглядом: «Что, никто больше не хочет деликатес?», пристально посмотрела на меня и рыжего кота, сидевшего в центре столовой в позе сфинкса: «Что и правда, можно?», и только после этого приступила к пиршеству. Она так грациозно и аккуратно расправилась с лакомством, будто ела ростбиф с йоркширским пудингом ножом и вилкой в Виндзорском замке. Закончив трапезу, кошка еще раз обозрела общество: «Благодарю, было очень вкусно!» и только после этого приступила к туалету: тщательно вытерла мордочку, вылизывая лапку розовым язычком. Маша глубоко вздохнула: «Ну, что за умница!»

– Итак, вы разработали установку по зомбированию честных граждан! – вернул разговор в нужное русло Юра.
– Ага, да не одну! – кивнул Василий. – Но Господь нас остановил.
– С этого момента, пожалуйста, поподробнее.

– Сначала на испытаниях самой сильной установки умер начальник отдела. Потом стали один за одним сходить с ума и умирать испытуемые – солдатики. Потом в связи с нехваткой денег в стране прекратили финансирование нашей лаборатории. Мы с Колей стали безработными. Пытались устроиться на работу по специальности, но никто нас не брал. То есть сначала брали, а потом через неделю выгоняли, будто кто-то «сверху» давал приказ на увольнение. Кое-как устроились в строительную бригаду – тут пригодились навыки, полученные в студенческих строительных отрядах. Встречались с бывшими коллегами и каждый раз узнавали о том, что один за другим сходили с ума и умирали наши друзья-товарищи. Нас с Николаем каждый раз после таких сообщений страх пробирал: а вдруг мы следующие! Но Господь свёл нас с Юрой, и он посоветовал обратиться к священнику в православный храм. После первой же исповеди страх пропал, а после Причастия и вовсе будто тучи разошлись и солнце вышло, да так и светит нам непрестанно.

– Про Дивеево расскажи, – напомнил Юра.

– Да, да, в Дивеево мы отправились в паломничество в первый же праздник преподобного Серафима Саровского. Народу тогда приехало со всех краёв – не меньше миллиона! Это был по-настоящему великий праздник, когда все тебе улыбаются, и не важно кто ты и откуда – главное, свой, православный. Мы обнимались с украинцами, сербами, немцами, американцами, поляками и даже австралийцами – все братья и сестры, все нас любят, и мы их. Мы там остались и пожили еще неделю, уже в тишине – народ после воскресной литургии разъехался и стало безлюдно и спокойно. Признаться, появилось у нас желание остаться там навсегда. Мы уже познакомились с местными жителями, такими же как мы парнями, которых привлек батюшка Серафим, и даже приглядели себе жильё и работу. И остались бы, если бы не слово, данное Юре: помогать ему здесь, на заводе и в поселке.

– Не отклоняйся от темы, – сказал Юра. – А ты, Маша, прекрати чистоту этим грязнулям наводить и тоже слушай.
– Да я уже все убрала, только чай поставлю. – Маша успела за разговорами убрать со стола, перемыть посуду и заварила чай. – А ты, Васенька, рассказывай, я очень внимательно слушаю. Правда!

– Там, в Дивееве, у Троицкого собора похоронен иеромонах Владимир Шикин. Очень любили его, многим он помог, даже экзерсисом занимался, нечистых изгонял. Нас местные парни приучили каждый день прикладываться к кресту, что на его могилке. А однажды увидели мы там мужчину, примерно наших лет. Он долго стоял на коленях, обняв крест. Люди подойдут, он отодвинется, чтобы им не мешать, обхватит голову руками, стонет, зубами скрипит. Приложатся паломники к кресту, отойдут, он обратно обхватывает крест, затихает, успокаивается – видимо, получал ослабление мучений. Так он там двое суток и просидел в обнимку с крестом.

Василий съел кусок торта, запил чаем, протяжным мычанием похвалил хозяйку и продолжил:

– А на третий день видим: идёт навстречу бедолага. Спокойный такой, улыбается… Мы подошли к нему, познакомились, разговорились. Оказалось – наш коллега, научный работник, только специалист не по психотронике, а по отравляющим веществам. У него такая же история: коллеги сошли с ума, умерли, а он сам «заболел на голову». Сказал, что души отравленных им людей окружают его и мучают. Только в церкви он и получает послабление. Эти «голоса» на него приступами находят. Особенно терзали во время праздника батюшки Серафима. Но после того, как все разъехались, он сподобился причаститься и «голоса» отступили. Во всяком случае, когда он с нами говорил, производил впечатление совершенно здорового человека.

– Как страшно-то! – прошептала Маша. – Какой хрупкий все-таки человек!
– Вот, вот! Именно такой реакции от нас и добиваются супостаты, – сказал Василий. – Мы тут с батюшкой на эту тему говорили. Тоже, знаешь ли, в приступе страхования пришли к нему в келью и давай панику нагнетать с помощью научных терминов. А он, надо сказать, прошел войну разведчиком, потом восемь лет в лагерях за то, что в роту бой поднимал не с криком «за Родину, за Сталина», а со словами: «Ну, братья, с Богом!»
– Нашелся в роте боец, которого командир своим телом от пули заслонил, – вклинился Николай. – Дело в том, что от ротного пули отлетали. Он был защищен благодатью Божией. За всю войну лишь одно легкое ранение! Вот он и прикрывал солдатиков собственным телом. А тот Иудушка в благодарность «заявил» на своего спасителя.

– Да, батя у нас великий подвижник, – подтвердил Василий. – Смиренный, тихий, радостный, будто уже душой в раю проживает. А здесь, на земле лишь телом, как апостол Павел, «потому что это лучше для нас». Так вот, что он нам сказал. Во-первых, по слову Исаака Сирина, «знания противодействуют вере». Именно суетные знания, которые уводят человека от веры в слова Спасителя, что «ни один волос с головы человека не упадет без воли Божией». Во-вторых, как говорил мудрец Соломон, «нет ничего нового под луной» – и эти попытки поработить человека с помощью новейших технических или химических средств – всё тоже, старое как мир, соблазнение человека в раю змием: «преступи Божию заповедь и будешь как бог». Ничего нового! Что нам сказано в Библии?

– Ведь это книга, с помощью которой Бог-Слово истинным Своим словом говорит с человеком! – снова вклинился Николай.
– Верно, брат! – Кивнул Василий. – Нам сказано: «Если что и смертоносное выпьют, не повредит им» (Мк. 16, 18). Это касается и еды, и воды, и химических, и электронных воздействий. Мы обязаны ограждаться верой: «Не боящеся, – сказано, – ни единого страха» (1 Петр. 3, 6). Потому что эти страхи нагнетает враг. Это его тактика, это было всегда... А у нас один должен быть страх – Бога не оскорбить гордостью! Но этот страх Божий –«радостотворный», то есть, радость творит. Тебе враг предлагает пойти на грех, ты отклоняешь зло, сотворишь благую молитву – и вот тебе сразу и радость и, мир в душе!

– Как же нам повезло! – сказала Маша. – У нас есть Церковь – и это наша крепость.
– И больница, – вставил Николай и глянул на часы. – Однако, время, господа! Половина пятого!
– Да, – пробасил Юра, – встаем, благодарим и направляемся на всенощную в нашу поселковую крепость во имя Архистратига Михаила.
– Арсюш, – сказала Маша, взяв меня под руку, – еще раз: огромное тебе спасибо!
– За что, Машенька? – Я вспомнил, что она скоро улетит на другой край света, и меня как по сердцу резануло.
– За всё, – сказала она, поглаживая мою руку. – За эту поездку, за этих прекрасных людей, за то, что помог мне в Церковь войти, за твою верность… За всё.

Войдя в притвор храма, Василий с Николаем рухнули на колени, да так и остались «отрабатывать» епитимию до той минуты, когда священник смилуется и сам выйдет, пригласив зайти внутрь. Мы же с Машей и Юрием встали рядком и погрузились в невидимые волны благодатного света.

Вышли мы из храма уже на рассвете. От густой травы поднимался ароматный туман. Из густого облака появились сначала белый автомобиль, потом и его хозяин – Борис Станиславович. Он стоял, опершись на капот, руки сложил на груди, смотрел на нас исподлобья.

– Не, а что ты хочешь! – сказал Юрий. – Мы тебя не ждали. А что ж в храм не зашел?
– Куда мне, грешнику в рай ко святым! – пробурчал Борис. – Бабушка вас пригласила в гости. Слабеет она, хочет попрощаться.
– Ну уж только не сегодня, – протянул Юрий. – Как видишь, мы устали после бессонной ночи. Давай завтра, вечерком.
– Хорошо.

– Машину восстановили? – спросил Юра.
– Как видишь, – кивнул Борис. – Да еще масло поменяли.
– В качестве извинения и моральной компенсации… Какие люди, Боря!..



Прощание с Машей


О вы, идущие любви путями,
Молю, взгляните сами,
На свете есть ли муки тяжелей?
Задумайтесь над этими словами –
Узнаю вместе с вами,
Где ключ во мне к обители скорбей.
(«Новая жизнь» Данте Алигьери)

Маша включила крошечный спутниковый телефон и обнаружила несколько пропущенных звонков – все от мужа. Позвонила, ответила: «да, поняла» – и повернулась к Борису:
– Боричка, ты не мог бы довезти нас с Арсением до дома? Пожалуйста!
– Конечно, Маша, садитесь, – кивнул тот и распахнул перед нами заднюю дверцу. – А всё остальное пусть едет на электричке, – добавил он, исподлобья глянув на Юру.
– Что случилось? – спросил я, когда мы тронулись.
– Оказывается, мы сегодня вечером улетаем, – сказала она, виновато улыбаясь. – Всё так быстро… А Виктор просил тебя поскорей привезти, чтобы попрощаться и дать кое-какие советы.
– Что, Маша, трудно жить с офицером кэй-джи-би? – съязвил Борис.
– Да нет, наоборот, многие проблемы решаются на счет раз. А в общем, ко всему привыкаешь. Надо, значит надо – и всё.

С полчаса я не мог справиться с острой тоской, которая вонзилась мне в сердце. Маша, почувствовала, что со мной происходит, взяла меня под руку и прошептала:
– Ты помнишь, сегодняшнюю проповедь? Батюшка говорил о Ное, который построил ковчег и позвал людей, но они отказались. Те, кто вошли в ковчег был спасены от всемирного потопа, а остальные погибли. Он еще сказал, что христианские храмы строят в виде корабля, наподобие Ноева ковчега. Когда я слушала проповедь, все время думала, что для меня и моей семьи ты, Арсений, стал Ноем. Ты позвал нас в храм-ковчег, а мы вошли и теперь по твоей милости спасаемся.

Ты понимаешь, Арсюш, ты – мой Ной! А я сестра Ноя.

Спасибо тебе, братик любимый.

Белая машина быстро домчала нас по пустым утренним дорогам до города, лихо развернулась на асфальтовом пятачке рядом с нашим домом. Борис высадил нас, буркнул что-то на прощанье и тут же уехал. Во дворе Маша, выйдя из машины, выслушала короткую команду мужа: «на сборы полтора часа, брать только самое необходимое» и удалилась в свой подъезд. А мы с Виктором присели на нашей лавочке в углу дома. Мне здесь было как нигде спокойно, а ему открывался «отличный обзор для контроля над ситуацией».

– Ты прости, Арсений, у нас как всегда аврал. Даже времени на прощание с друзьями нет. Так что давай поговорим здесь и сейчас. Во-первых, я оставляю своего заместителя по вопросам безопасности. Он будет охранять тебя и твое окружение. У него имеется генеральная доверенность на тебя. Теперь ты будешь моим представителем на заводе, то есть, считай, его хозяином. Тебе необходимо разобраться с одной проблемой. На заводе появился… как у нас говорят, крот. Большие деньги уходят на сторону. Тебе нужно его вычислить и тихо уволить. А сейчас я познакомлю тебя с моим замом.

Виктор едва заметно взмахнул рукой, из густого кустарника бесшумно выехала черная «волга», остановилась в двух шагах от нас. Дверца водителя распахнулась, и на асфальт опустилась нога в черном ботинке. Я поднял взгляд и увидел ничем неприметного мужчину средних лет, продолжавшего сидеть в машине, держа руку на руле, он только слегка повернулся в нашу сторону.

– Это Алексей Макарович, – представил Виктор зама. – Все называют его «Макарыч» и на ты. Он простой пост-советский человек. Правда, если нужно, свернет шею любому, одним движением руки и тихо. – Я невольно глянул на него. Нет, руки были обыкновенные. Руки как руки. – Так же товарищ имеет доступ к информации самого высокого уровня секретности. Если хочешь, это наш родной агент ноль-ноль-семь. По любому вопросу обращайся к нему, в любое время дня и ночи. Он будет ежедневно докладывать мне обо всём, так что я буду в курсе ваших дел.

Макарыч молча кивнул.
– Думаю, спрашивать о сроке командировки бесполезно? – поинтересовался я на всякий случай.
– Бесполезно, – кивнул Виктор. – Есть еще одна проблемка. Впрочем, вот и она, собственной персоной.

…Из-за угла выехал черный внедорожник и остановился в метре от капота «волги». Макарыч и ухом не повел, чтобы развернуться и освободить проезд. Из внедорожника выскочил возмущенный господин в вечернем костюме, готовый устроить скандал, но, увидев, наше общество, осёкся и даже изобразил легкий поклон.
– А это известный бандит по кличке Фрезер, – громко сказал Виктор. Ни за что бы не узнал в разъевшемся мордастом пузане прежнего поджарого хулигана.

– Простите, гражданин начальник, – криво усмехнулся тот, сверкнув белоснежными зубами, – отныне, законопослушный гражданин и аккуратный налогоплательщик.
– Ты это теще своей рассказывай, – тихо сказал Макарыч. – А с доходов от сбыта наркоты и торговли оружием ты тоже налоги аккуратно платишь?
– А вот это еще нужно доказать, а не пойман – не вор.

– Не волнуйся, доказательства есть и в любой момент они могут лечь на стол прокурора, – сказал Виктор. – Ты не зарывайся, дорогой, пока вы друг друга уничтожаете, ты еще побегаешь по земле, но стоит тебе хоть пальцем тронуть мирного гражданина, тебя сотрут, как ошибку в диктанте. Запомнил?
– А кто стирать будет? – ухмыльнулся Фрезер. – Насколько мне известно, вы изволите покинуть милую родину?
– Насчет этого не волнуйся. Я тебя откуда угодно и где угодно достану.

– Это что, на этом драндулете? – показал он пальцем на «волгу». – Да мой «мерседес» от него, как гончая от хромого пса, в два прыжка ускачет. Что-то после развала Союза вас не очень-то хорошо обеспечивают.

– Ошибаешься. Во-первых, «мерседес» не он, а она – эта марка названа в честь дочери одного из основателей фирмы. Во-вторых, наша «волжанка» для того и предназначена, чтобы за иномарками гоняться. А в-третьих, догонит тебя не автомашина, а скорей всего пуля снайпера или крошечный заряд пластида. Ты, кстати, давно проверял днище своей «немецкой девчушки»? Может, там уже установлен заряд размером со спичечный коробок? – Фрезер присел и пытался заглянуть под капот своего внедорожника. – Ладно, после проверишь, а сейчас пошел вон отсюда. Надеюсь, ты меня услышал.

Фрезер встал с колен, сел в автомобиль и спешно покинул территорию.
– Макарыч, ты меня понял? Насчет Фрезера и его шайки… Чуть что, малейший шаг в сторону криминала – даю тебе полный карт-бланш. Сотри его в порошок.
– Это без проблем. Сделаю, – кивнул ничем не примечательный человек в сером костюме.
– Ну вот и всё, – сказал Виктор. – Прости, Арсений, и прощай. И ни о чем не волнуйся. Все будет хорошо. Как надо.
– Прощай, – отозвался я и поднялся со скамьи. Мне очень хотелось спать.

Впрочем, отоспаться мне так и не дали. Стоило рухнуть в постель и закрыть глаза, как по ощущениям через минуту, а по циферблату будильника – спустя два часа, позвонила Маша и попросила съездить с ними в аэропорт: «а то и попрощаться по-человечески нам с тобой не дали!».

По дороге в аэропорт мы разговаривали полушепотом, Виктор давал наставления заместителю, мы с Машей перекидывались ничего не значащими фразами. Макарыч слушал, кивал, крутил головой и успокаивал нас: ничего, мы успеваем. А машина стремительно летела по гладкому шоссе меж полей и перелесков, а сизые облака и яркое солнце сопровождали нас по синему небу. В здании аэропорта нас встретила толпа людей, отлетающих, провожающих, обслуживающих, проверяющих. Пахло керосином, кожей, копченой колбасой и потом; стоял протяжный гул, отовсюду доносились обрывки разговоров, непрестанно что-то передавали по громкой связи, туда-сюда сновали носильщики и люди с сумками-чемоданами. Следом за нами в очереди на таможню стояла в обнимку молодая парочка, они горячо перешептывались, девушка иногда жалобно всхлипывала, у меня на душе возникло смятение, смешанное со страхом и ноющей печалью.

Наконец, мы оказались почти у самого окошка с суровым таможенником за стеклом. Настала пора прощаться.
– Ну, Арсений, надеюсь ты скоро к нам прилетишь. Как только устроимся, вышлем тебе вызов с билетами. Так что прощаемся ненадолго. – Виктор обнял меня, пожал руку и повернулся к заместителю.
– Счастливого пути, Маша, – только и сказал я на прощанье, с трудом выдавив улыбку.
– Прости, Арсюша, если что, – сказал Маша, грустно улыбаясь, – приезжай к нам побыстрей. Хорошо?
– Конечно, конечно, – закивал я головой. – И ты меня прости…

…И вдруг спертый воздух наполнился звуками с детства знакомой песни. Мы узнали «Ave Maria» Робертино Лоретти – и переглянулись! Сразу будто посвежело, из глубины памяти поднялись воспоминания детства… И тут Маша вскрикнула и бросилась мне на шею, крепко обняла и заплакала. Её лицо исказила гримаса боли, проступило то выражение беспомощности, которое мне уже довелось видеть в детстве – я тогда признался ей, что мы в любой день можем переехать в другой город. Как и тогда, совсем девчонкой, она разрыдалась и со всхлипами, размазывая слезы по искаженному болью лицу, запричитала.

Мне показалось, будто нас подняло высоко в небо, в самую гущу грозовой тучи. Вокруг воздух содрогался от грома, метались молнии, нас накрыло водопадом, град исколол кожу и одежду до трещин – и сквозь грозовое безумие высоким чистым голосом итальянский мальчик признавался в любви Божией Матери, а меня наполнял острой болью плач испуганной девочки, которая вцепилась в меня в поисках защиты и утешения.

– Арсюшенька, миленький, как же так! Ты понимаешь, мы же с тобой больше никогда, никогда не увидимся! Понимаешь – никогда! Я же умру без тебя! Я умру!.. Без тебя!..
– Ну, что ты, Машутка, не надо, не плачь, – шептал я обескураженный этим внезапным приступом страха. – Может всё еще обойдется. Нет, нет, ты что!.. Мы с тобой никогда не расстанемся. Мы с тобой всегда будем вместе.
– Я умру, я умру без тебя, – повторяла она, как безумная.

И эта обида на лице, и эта беспомощность, и побелевшие пальцы, вцепившиеся в меня, и ручейки слёз по щекам, и огромные влажные глаза на красном лице – сколько же там было бездонного горя, острой боли... Что я мог сказать в утешение? Только одно…
– Маша, мы ничего не можем. Мы же такие немощные. Что у нас есть? Только молитва! Давай молить Пресвятую Деву Марию, чтобы она нас никогда не разлучила.
– О-о-о, Арсюша, я обещаю молиться!.. – Девочка с такой надеждой ухватилась за мои слова, как утопающий за проплывающее мимо бревно. – Я так буду молиться, как!.. Пусть я сгорю в этой молитве как свеча! – Она подняла на меня огромные глаза и громким шепотом умоляюще произнесла: – Только не бросай меня…

Песня стихла также внезапно. Я оглянулся, люди по-прежнему обменивались дежурными прощальными фразами, по громкой связи диктор неясного пола гнусавил о прибытии рейса. Виктор по-прежнему давал наставления коллеге. А Маша спокойно стряхивала пылинки с моего лацкана, ласково и грустно глядела на меня, словно запоминая каждую мелочь и тихонько говорила:

– Как только устроюсь, все разузнаю, я тебя туда вытащу, ты прилетишь, я тебя встречу, покажу город, съездим на океан, потом…
– Ну всё, друзья, – сказал Виктор, – нам пора. – Протянул документы в окошко таможенника, Маша взмахнула рукой и тоже отвернулась.
Мы с Макарычем стали продвигаться к выходу. А я все никак не мог понять, что же это было. И было ли вообще…



Еще одна бабушка


Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете;
стучите, и отворят вам;
ибо всякий просящий получает,
и ищущий находит, и стучащему отворят
(Евангелие от Матфея, 7; 7–8)

– Что, брат Арсений, тебя можно поздравить с повышением! – воскликнул Юра с порога. – Говорят, ты теперь на заводе главный.
– Пока не знаю, – пожал я плечами. – Скорей всего, пока всё останется по-прежнему. Посмотрим.
– Ладно, собирайся!
– Куда?

– Ты что забыл, нас Борис в гости пригласил. Там бабушка помирает, проститься хочет.
– Кстати, что за бабушка? – почесал я затылок. – Помнится, она приходится ему какой-то дальней родственницей?
– Одевайся, всё объясню по дороге.

Я побрел в спальню переодеться. Не успел облачиться в строгий костюм и повязать галстук, как ожила входная дверь, напомнив о себе коротким, робким звонком. Я выглянул в прихожую. Юра открыл дверь, и на пороге появилась Надя Невойса с чемоданом и дорожной сумкой в руках.

– Мне Маша велела прибыть сюда с вещами. – Она извлекла из кармана куртки бумажку и прочла: – …По вопросу совместного проживания. Можно?
– Нет, ну это уже слишком!.. – возмутился Юра. – Чтобы еще одна женщина… И чтобы к Борису на плаху!..
– А я как Арсений Станиславович, – испуганно пропищала Надя, опустив голову.
– А он не против, – сказал я, радуясь перемене в обстановке. – Проходи в ту комнату, – показал я на дверь маминой спальни, – устраивайся. А мы с Юрой часа на два отойдем. Так что обживайся, Надюш.
– Ты с ума сошел! – прошипел Юра, когда мы вышли из дома. – Зачем тебе эта Надя, пыльным мешком прибитая?

– Э-э-э, спокойствие, только спокойствие, – сказал я, тщательно скрывая собственное волнение. – Во-первых, это Маша так решила, а я ей доверяю. Во-вторых, Надю я знаю с детства, и за указанный период она проявила себя только с положительной стороны. А в-третьих, приятно, знаешь ли, когда о тебе кто-то заботится.
– Смотри, конечно, – протянул задумчиво Юра. – Но я бы сначала присмотрелся к ней. Эти женщины… никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они сами себе не хозяйки.
– Ладно, разберусь, – отрезал я. – Ты про бабушку расскажи, что сам знаешь.

– Ну да, конечно, про бабушку, – пробубнил тот, почесывая сократовский лоб. – Значит так. У нашего с тобой отца был собственный персональный отец, то есть наш дедушка. Отец всю жизнь скрывал свое происхождение, потому что дед был царским гвардейцем, а потом репрессированным кулаком. А еще наш отец с самого детства молчал о том, что он приблудный сын. Дедушка его хоть и принял и записал в метрику сыном, но к нему никогда не относился, как к другим своим детям.
– Это всё я знаю. Отец перед смертью покаялся и рассказал. А кто же эта бабушка?

– А она приходится родной сестрой нашему деду. Отец ее тоже сторонился, потому что она знала всю подноготную семьи. Как-то давно – ты был еще маленьким – отец привел меня в гости к Борису. Он тогда выбил для Бориса, его мамы и бабушки отдельную квартиру, а то ведь жили в коммуналке. Помнится, бабушка Матрена посадила меня смотреть фотографии. А я нашел фото усатого великана в гвардейской форме, и спросил бабушку: кто это? Она сказала: это твой дед. Я спросил, а что за форма на нем такая? Она сказала: это форма царского гвардейца. Отец был уже «тёпленьким», но тут налетел как коршун, выхватил у меня альбом и забросил на шкаф, а бабушке строго-настрого запретил что-либо рассказывать о дедушке. Он отвел её в сторону и жутким шепотом сказал, что за такую родословную его могут лишить всего – работы, квартир, партбилета, свободы… И пойдем вместе по России с котомкой ходить и милостыню просить, – сказал напоследок. Больше я у Бориса никогда дома не был и бабушку не видел. Она стала для нас как бы вне закона. Вот такие скелеты в нашем домашнем шкафу, Арсюш.

– А ты представляешь, Юра, каково мне-то было узнать, что девушка, которую я с детства любил, – моя родственница, двоюродная сестра! А бабушка Дуся, которую я видел чуть ли не каждый день, – моя родная бабушка! Ты понимаешь, мы ведь с Машей как по лезвию бритвы ходили, благодаря этим красным конспираторам. Мы ведь были молодыми юношей и девушкой. Знаешь, могло бы и до греха дойти. О, ужас!..
– А что, разве не дошло? – ехидно поинтересовался Юра.
– Да ты что! – Меня аж передернуло. – Нет, слава Богу! Нас Господь как-то оградил от этого. А то бы… Срам и позор на всю жизнь. Я ведь до сих пор Машу люблю, как никого и никогда. …Теперь, конечно, как сестру и только.

– Ага, ты это внуку будущему расскажи, – улыбнулся Юра. – Посмотрел бы ты на вас с Маней со стороны. Ну, вылитые Ромео и Джульетта. Как только Витька вас не репрессирует!
– Ох, и остолоп же ты! – рявкнул я в сердцах. – Прости…
– Ладно, пришли. Давай, соберись. Надо соблюсти уважение и такт.
– Ты это мне или себе говоришь?
– Обоим!

Звонили мы с Юрой минут пять. Дверь никто не открывал. Мы возмущались и снова звонили, пока я наудачу не толкнул дверь, и она не распахнулась сама собой. Это в психиатрии называется, кажется, «ломиться в открытую дверь». Вошли, переобулись в заботливо приготовленные шлепанцы, огляделись. Юра проворчал: «пижон недобитый» – видимо адресуя характеристику Борису, и хлопнул себя ладонью по губам. Бабушка сидела в своей комнатке на кровати перед иконами и отстраненно молилась, тихонько подвывая. Средний братец в изысканно-мятом белом костюме стоял на балконе и кричал в трубку телефона, вероятно, чтобы услышал весь двор: «И почем у вас в Лос-Анджелесе поужинать в ресторане? Так недорого? Ах, это в эконом-классе. А в приличном заведении? Ничего себе! А покерные столы там есть? Найдешь? Хорошо! Ладно, прости. Ко мне тут бизнес-партнеры пришли на переговоры. Созвонимся!»

– Простите, бывший сосед снизу, – Борис показал пальцем в пол, – очень умилительно ностальгирует и зовет в гости. В Лос-Анджелес. Арсений, поедем?
– Ты что, правда поедешь? – спросил Юра.
– Почему нет? Можно.
– А бюджет выдержит?
– Да у меня никогда особых трудностей на финансовом фронте не было.
– Всё мошенничаешь, картежник?

– У нас в семье у каждого свои пристрастия: у Юры – барак, у Арсения – Маша, у меня, скажем так, налогообложение нетрудовых доходов. Или если хотите, экспроприация экспроприаторов, как говаривали наши отцы-коммунисты. Ладно, давайте к столу. Бабушка велела накрыть в столовой.

В просторной кухне-столовой на самом деле красовался праздничный стол. Тут имелись парящая горячим супница и казанок для плова, в салатниках – солёные грибы, огурчики, капусточка; на тарелках – колбаска, сало, сыр; на широком блюде переливалась лимонно-оливковой росой свежая зелень; в хрустальных графинах – водка, коньяк и вина. Пока мы рассматривали гастрономическое великолепие, Борис под руку по коридору вёл древнюю старушку в платочке на голове, одетую в черное платье в горошек, длиной до пола, в толстенных очках на крючковатом носу в желтых старческих прожилках. Бабушка с нами поздоровалась, рассматривая каждого в упор, подрагивая щекой, и жестом пригласила сесть. Сама шепотом стоя прочла «Отче наш», перекрестила еду и, опираясь на руку внука, села на резной старинный стул, явно из антикварного салона.

Передо мной на стене висела черно-белая фотография в рамочке, там стояла вполне молодая бабушка Матрена, невероятной красоты и благородства, а рядом сидела на стуле милая женщина в белом платье с четырехлетним Борей в матроске. Все очень красивые и веселые. Перевел взгляд на нынешних родичей: бабушка совсем ветхая, но в ее чертах до сих пор просвечивает благородство. Ну а Борис, хоть и хорохорится, хоть напевает «не расстанусь с комсомолом, вечно буду молодым» – а все-таки постарел, поистаскался… А Бориной мамы, увы, давно нет в живых: рак – рок нашего рода.

Бабушка прокашлялась и сказала хрипловатым голосом:
– Вот так, мои любимые. Мне уж почти сто лет. Нажилась досыти! А намедни был мне знак. Мамин голос мне сказал: готовься, Мотя, на днях тебя к нам заберут. Так что вот, простите меня, люди добрые! …Если чем обидела… – Бабушка пошарила рукой, наткнулась на плечо Бориса и сказала: – Неси гостинцы, Боря.

Борис выбежал в бабушкину комнату и с таинственным видом принес в столовую поднос, накрытый салфеткой. Бабушка потрогала рукой белую ткань и кивнула: давай.
– Вот, братья и сестры, – возгласил Борис, – бабушка сама подписала каждому коробку. Так что берите каждый своё и не забывайте, про осмотр коня и дареные зубы, гм-гм...

Юре достался старинный золотой перстень с ярко-зеленым изумрудом. Борису – старинная икона «Владимирская» в серебряном окладе с каменьями, а мне – золотой гвардейский крест, с царскими вензелями по белоснежной эмали. Бабушка прошептала: «где тут Арсюша?», я взял её большую теплую руку, она повернулась ко мне и сказала:
– Ваш папенька Стасик не велел мне сказывать про деда, братика моего героя. А мне сказали, что ты сам расследование учинил и все как есть вызнал. Так тебе за это – дедов крест, полученный из ручек самого Царя-батюшки. На память, значица, чтобы помнил дедушку своего и соответствовал.

Потом принялись выпивать-закусывать, а бабушка слушала наши разговоры и все Бориса переспрашивала, кто что сказал. Потом, видимо, вычислила главную траекторию нашей беседы и сказала:

– Простите меня, старую. Устала я чтой-та. А прежде чем на койку прилечь, вот что скажу. – Она замолчала. Потом прокашлялась и громко сказала: – Не знаю насчет вас, Юрик и Арсюша… А только Боря приютил меня и всегда заботился. А что такое молодому мушшине старуху древнюю на себе таскать!.. Так что за всё за это я Бориньке моему вымолю местечко в раю. Чтобы рядком со мной и братиком-героем. Вот так вота! А теперича шуткуйте дальше. А я отдыхать…

Засиделись мы до поздней ночи. Как всегда подшучивали друг над другом, только заметил я, что совсем другими глазами смотрю на Бориса. Как-то после слов бабушки Марены он в моих глазах, прибавил в весе, что ли. Во всяком случае, уважать его стал больше. А, значит, и прощать тоже…

Домой вернулся за полночь. Заглянул в комнату мамы – там, свернувшись клубочком, спала Надя, зарывшись по макушку в одеяло. Я аккуратно прикрыл дверь и пошел с дозором дальше. На кухонной плите мною были обнаружены ранее отсутствовавшие: кастрюля с борщом, сковорода с десятком котлет, кастрюлька поменьше с гречневой кашей и совсем крохотная – с подливкой. Всё это весьма приятно, по-домашнему пахло! И подумал я, засыпая в своей убранной холостяцкой берлоге: а ведь женщина в доме – это не так уж и плохо!


Невойса, не бойся!

Тут-то я догадался, что она добра и кротка
(«Кроткая» Ф. М. Достоевский)

Представьте себе, подносят вам в подарок цветок и говорят: «Между прочим, очень полезная герань, а уж как разрастётся и пойдут цветочки, просто глаз не оторвать» – разумеется, из самых лучших побуждений. Разумеется, это живой цветок, в горшке, чтобы обязательно с землей, корешками и с питательными смесями. Проводив гостей, рассматриваешь подарок повнимательней и видишь: а цветочек-то на последнем издыхании, подвядший, скукоженный. То ли его в тени держали, не позволяя солнечному свету гонять по внутренним каналам жизненные соки, то ли неделями не поливали, то ли землю не удобряли. И понимаешь, необходимо его оживить, для чего требуется усиленный уход.

Примерно, таким цветком оказалась при ближайшем рассмотрении Надя Невойса. Не скрою, мне очень нравились три её особенности: аккуратность, кулинарные способности и смачная фамилия. В остальном же… барышня оказалась дикой и непросвещенной. Она не посещала церковь, не умела одеваться и как-то выразить себя, как личность. Она будто растворялась в окружающем пространстве без остатка, пытаясь всегда быть в тени, незаметной и… вообще никакой. Вот поэтому, используя её дар подчиняться мужчине, я решил максимально проявить её лучшие качества, пока сокровенные.

Как-то в шестом классе, кажется, сейчас и не вспомнить, классная руководительница подсадила ее ко мне за парту и сурово сказала мне: «Тебе задание государственной важности: вот это… недоразумение подтянуть по математике и по русскому!» После беглого тестирования Нади, я загрустил. Девочка вообще ничего не знала и при этом стеснялась меня и даже боялась, как мышонок матерого кота. Тогда я повел ее в парк и там, в обстановке народного ликования, объяснил тактику решения поставленной задачи. Я рассказал девочке, что сам ничего не знаю, мало что учу и быстро забываю, особенно если знания не имеют ежедневного практического применения.

Свою память я уподобил не мелководному озеру, из которого легко выуживать рыбешку, а глубокому колодцу, куда за водой необходимо долго спускать на черную таинственную глубину ведро на цепи, но – чудное дело! – всегда, когда нужно, мне удается без особых затруднений вытащить из глубин памяти, вспомнить нужное и сказать то, что от меня ожидают услышать. Что я делаю для этого? Да ничего! Просто меня научили молиться, и я давно уже каждый день обращаюсь к Богу за помощью. Научил я Надю Иисусовой молитве и Богородичной песне, проверил на следующий день, как она их усвоила – и дело пошло на лад.

Быть может, мне удалось в разговоре с Надей найти именно такую меру дружеского сострадания, искреннего внимания, душевной мягкости… В общем, к концу первой недели ежедневных занятий до меня дошло: девушка влюбилась, девушка влюбилась именно в меня и мне это не очень-то понравилось. Я не мог ответить ей взаимностью, потому что для меня не существовало других девочек, кроме Маши. То есть они были, более того, регулярно напоминали о своем присутствии, но это милое девичье кокетство задевало меня не больше, чем романы в кино. Что делать? Мне было точно известно, что влюбленные рассеянны, они обычно часами глядят в окно, пишут стихи, вздыхают – от чего страдает успеваемость, страдают учителя и сам несчастный влюбленный.

В таких случаях, я приучился обращаться за помощью к святым. Как-то вычитал у святителя Димитрия Ростовского, что великий святой Земли Русской преподобный Сергий Радонежский, сам в детстве страдал от «плохой успеваемости в школе», но ему Господь помог и стал он гением. Как часто бывает, в нужный момент это «вспомнилось», так что стал я молиться преподобному Сергию о вразумлении меня и моей «ученицы».

Диво дивное: Наде влюбленность не мешала, но очень даже помогла. Ей стало неудобно не выучить урок, ответить как-то неправильно. Словом, желание понравиться мне, молитвенная помощь и ее усердие со временем «подтянуло» Надю по русскому и математике до твердых «четверок». Она как-то заметно разогнулась, перестала горбиться, прятаться за спины одноклассников – иной раз даже поднимала руку, чтобы непременно ответить урок, и именно хорошо и уверенно, чтобы кинуть на меня ласково-благодарный взгляд, как бы сообщая: «это все для тебя!» Я, конечно, радовался успехам девочки, но мои глубокие чувства к Маше настолько захватили меня, что я по-прежнему на других девочек не обращал внимания, на Надю так же…

С окончанием учебного года закончилось наше ежедневное общение. Она вернулась на свою дальнюю парту к задней стене и по своему обыкновению притихла. Мы по-прежнему при встрече улыбались друг другу, на школьных вечерах я приглашал её на танец, даже дома побывал в числе пятерых приглашенных, но это всё. К концу школы Надя обратно скатилась до троек, в институт не поступила, закончила курсы секретарей-машинисток, что через некоторое время и привело ее на наш завод, ко мне в приемную.

Итак, мы с ней проводили вместе вечера, гуляли по бульварам и проспектам, разговаривали. Поначалу мне было непросто разговорить ее, но день за днем, Надя стала рассказывать что-то из своей жизни. Тогда стало кое-что проясняться. Причиной такой явной придавленности были ее авторитарные родители. Как у всех учеников нашей школы, отец ее был начальником, причем закоренелым сталинистом. Мама, хоть и состояла при нем прислугой-домохозяйкой, но и она умела проявить стальную волю, особенно в тех ситуациях, когда это нужно было отцу. Ну, а в роли «девочки для битья», послушной и безответной, оказалась Надюша.

Когда она мне рассказывала, как ее заставляли ходить на цыпочках, пока отец днем спал или работал дома над докладом, как с детства гоняли в магазин через дорогу с тяжелыми сумками в руках, как ставили в угол или, скажем, устраивали скандал с подзатыльниками за тройку в дневнике… Когда Надя подросла, отец их бросил, развелся с матерью и переехал жить к молодой жене. Мать Нади стала попивать, к ней частенько захаживали собутыльники, а один пьяненький дядечка как-то ночью вошел в комнату к девушке и «сделал с ней нехорошее». Вот почему Надя так легко ушла из дому и переехала ко мне. Пока я все это выслушивал, меня огнем палила острая жалость к бедняжке.

Присмотревшись к Наде, я посоветовался с отцом Сергием и привел ее в наш храм. Надю там сразу обуял страх. Она затравленно оглядывалась, жалась ко мне и мелко тряслась. Мне стоило большого труда подвести ее к священнику. Она встала у аналоя и каждую секунду оглядывалась, не ушел ли я, не оставил ли одну. Наконец, Надя на вопросы священника сначала стала кивать, а потом и заговорила. Оказалось, она крещенная в детстве бабушкой и даже раз причащалась. Но родители строго-настрого запретили ей ходить в церковь и всю жизнь рассказывали расхожие небылицы «про злых жадных попов» и «опиум для народа». В тот раз Надя впервые исповедалась, а в воскресенье причастилась. Но когда через неделю пришло время опять собираться на вечернюю службу, она заупрямилась и чуть не на коленях просила не вести ее в храм. Отец Сергий сказал: «Не надо ее водить насильно. Будем за нее молиться, а там она и сама станет посещать храм, добровольно».

С работы она уволилась и почти все время сидела дома, а вечерами мы с ней гуляли, иногда ужинали в ресторане, захаживали в гости к моим друзьям. Пришлось немало поработать над ее гардеробом: как-то раз я решительно выбросил ее старушечьи наряды, а в приличном магазине одел с ног до головы в новую одежду – неброскую, скромную, но приличную. Потом привел к стилисту, который подобрал ей прическу и макияж. Потом я настоял на том, чтобы она поступила в кружок бальных танцев и на женские курсы, где учат хорошим манерам и делают из женщин леди для высшего света.

Разумеется, все мои начинания Надю каждый раз пугали чуть не до смерти, и только моя настойчивость и ее привычка подчиняться, наконец, приводили ее в новое общество. В ходе преобразований выяснилось, что у Нади очень даже стройная фигура, миловидное лицо, прекрасные волосы, бесконфликтный покладистый характер, элегантная моторика движений – и это постепенно изменило мнение о ней окружающих, в том числе и моё, в лучшую сторону. Так мало-помалу, шаг за шагом, забитая стеснительная дурнушка в старушечьих платьях стала превращаться в довольно симпатичную женщину, как сейчас принято говорить, «адекватного поведения». Но самое главное – Надя сама чувствовала себя намного уверенней среди людей, что привнесло в ее поведение спокойствие и утонченность.

Между тем подошел к исходу и наш полугодовой «испытательный срок», о котором договорились в первый день совместного проживания, и мы решили узаконить наши отношения в соответствующем учреждении. Свадьбу в обычном смысле мы заменили на торжественный ужин в ресторане в обществе лишь моих братьев с дамами – и тем самым завершили официальное оформление брака. В новобрачную ночь мне довелось познакомиться еще с одним достоинством молодой жены, которое все эти годы тщательно скрывалось под спудом страха и болезненной застенчивости. Признаться, это открытие меня весьма обрадовало и сблизило нас как супругов, и все же об этом лучше скромно умолчать…

Дом, мой… с некоторых пор осиротевший дом, наконец-то согрелся любовью. Обо мне заботилась прекрасная женщина, она меня вкусно кормила, она следила за моей одеждой, убирала, стирала, наполняла дом тем уютом, который способна создать только женщина. Наконец-то мне стало приятно возвращаться с работы домой.

Неужто счастье возможно, неужто это происходит со мной, звенело в голове. Слава Богу! Жизнь прекрасна!



Время потерь


Всему свое время, и время всякой вещи под небом:
время рождаться, и время умирать;
время насаждать, и время вырывать посаженное
(Библия, Екклесиаст, 3; 1-2)


А по окончании медового месяца, на заводе начался аврал, я стал пропадать на производстве днями и ночами, уезжал в командировки – и моя Наденька меня бросила.

Как-то вечером прихожу с работы домой, а на столе белеет записка: «Прости, дорогой, я полюбила другого мужчину. Меня не ищи. Надя». А через полчаса ко мне зашел Макарыч, доложил, что моя бывшая жена ушла к Фрезеру и вкрадчиво спросил:
– Арсений Станиславович, а не пришла ли пора «стереть» бандита?
– Да нет, Макарыч, – вздохнул я протяжно. – Это не повод. Ну, влюбилась женщина, с кем не бывает.

– Неужели вы не понимаете, что Фрезер таким образом мстит за то, что не смог заполучить Машу.
– И все-таки, нет! Не трогать ни его, ни её.
– Дело ваше, – сказал тот, вставая.
– Это точно. Моё.

Чтобы как-то привести себя в нормальное душевное состояние, я прибег к расхожему мужскому приёму – погрузился с головой в работу. Некоторое время даже спал в комнате отдыха своего кабинета. А работы у директора, как известно, мало не бывает.

Кроме обычной технологической текучки, снабжения, переговоров со смежниками, латания кадровых дыр и прочей суеты, мы с Макарычем вели внутреннее расследование порученное Виктором. На самом деле, примерно три процента от стоимости заказа через подставные фирмы уходило на сторону. Круг подозреваемых сужался, но по-прежнему был немал, около пятнадцати человек. Честно говоря, это меня тревожило: ведь рядом вор! Он каждый день общается со мной, сидит бок о бок на совещаниях, в столовой, улыбается, изображает своего в доску парня (или девушку) – и продолжает воровать государственные деньги. Макарыч как-то пообещал:

– Я лично сверну этой крысе шею!
– Нет, Алексей Макарович, ты не сделаешь этого, – охладил я его. – Напомню, что сказал Виктор: найти и тихо уволить.
– Уж больно вы с Виктором гуманны, как я посмотрю.
– А тебе это не нравится?

– Отчего же, хозяин – барин, как говорится. Только они нас не пожалеют. В случае чего… А меня учили действовать на упреждение. Кстати, Арсений Станиславович, пришла информация, что Фрезер готовит поставку на Кавказ крупной партии оружия. А там этим оружием наших пацанов будут убивать.

– Уточни, пожалуйста, доложи Виктору и назначь встречу Фрезеру. Я с ним лично побеседую.
– Только обязательно в моем присутствии. Он опасен, а я отвечаю за вашу жизнь.
– Ну что ж, ладно.

Тем же вечером Борис пригласил меня поужинать в «наш» ресторан. После похорон бабушки Матрены он сильно изменился. С полгода вообще от всех скрывался, пил горькую и тосковал в одиночестве. Но в тот вечер он выглядел почти как прежде: сверкающая улыбка, белый костюм, ироничная улыбка, шутки и остроты. И вдруг затих, грустно посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Ты не знаешь, а я ведь сменил работу. Представляешь, стал банкиром. Теперь спекулирую активами банка – это меня один партнер по покеру устроил.

Наступила долгая пауза. Вокруг кипела разгульная жизнь, гремела песня о том, как сильно цыгане любят деньги, и деньги золотые. Невдалеке толпа горцев выслушивала длинный тост седоусого гражданина в папахе. Бандиты в углу вяло шушукались, исподлобья разглядывая публику. Нувориши по центру гудели напропалую, будто прожигали последний день своей жизни. У меня под носом шипела пузырьками бутылка боржоми. Я ждал чего-то очень нехорошего и дождался…

– Но это все ерунда, – вяло махнув рукой с золотым перстнем, произнес Борис, печально улыбнувшись. – У меня, Арсений, нашли злокачественную опухоль. Так что полгода, может год – и прощайте, господа.
– Это бабушка тебя вымолила. Ты знаешь, я прочитал в книге о современном афонском старце Паисие, что в последние времена Царствие небесное будет полниться раковыми больными.
– Да, бабушка обещала, – как-то особенно тепло протянул он, – что мы с ней будем вместе в раю. Считаешь, это добрый знак?
– Конечно! А чтобы максимально облегчить себе переход в мир иной, где тебя бабушка ожидает, ты исповедуйся и причастись. Так поступали все мужчины нашего рода. Так надо! Увидишь, сразу на душе легче станет, и страх смерти пропадет.
– Но я не умею, Арс. Ты мне поможешь, брат?
– Конечно, Борь.

В следующие выходные мы с Борисом вместе пошли в церковь, очистились от скверны, причастились Святых Тайн и вышли в солнце и свет золотой осени вполне счастливыми. Борис не хотел расставаться, все продлевал время нашего общения. Мы бродили по улицам родного города, спустились к реке, посидели, как раньше, глядя на текучую, блескучую воду.

– Послушай, Арс, ты прости меня за то, что я тебя водил по разным притонам, знакомил с женщинами, постоянно соблазнял на разные лихие дела, – с грустной улыбкой произнес Борис, глядя прямо в мои зрачки. – Мне сейчас кажется, что я пред тобой очень виноват. Ты прости меня, подлеца. Я ведь тебя всегда любил, после бабушки ты был самым близким человеком – может это меня хоть как-то оправдает в твоих глазах.

В те дни от меня уходило что-то очень важное и близкое. Одиночество вдруг окружило меня черной пустотой. Может быть поэтому я согласился прийти на встречу одноклассников.

Раньше я не жаловал подобных мероприятий: там собирались люди, которые мало походили на прежних друзей детства. И дело даже не в том, что красавицы, за которыми бегали мальчишки, стали седыми толстушками с мутными глазами, а писаные красавцы и спортсмены приносили с собой огромные животы и лысины. И не в том, что бросалось в глаза сильное расслоение на бедных и богатых, удачливых и лузеров, вороватых и тех, кто по традиции «пивом не торгует и мзды не берет»… Просто после получаса восторженных криков и объятий, все понимали, что говорить-то не о чем! За многие годы взаимного отстранения мы стали чужими, наши пути разошлись – и, чтобы заглушить горечь этого открытия, народ впадал в обыкновенное угарное пьянство.

В годы перестройки мы с парнями во время регулярных встреч в ресторанах, пытались наладить совместный бизнес. Помнится, каждый при этом горячо рассказывал, какие у него связи на высоком уровне, какие захватывающие дух перспективы, рассовывали друг другу визитки: «обязательно позвони, мы с тобой такое дело замутим!», а на следующий день или чуть позже стыдливо «закрывали тему», ссылаясь на трудности и вообще… не следует верить пьяной болтовне. Тогда мы год за годом понимали, что наступили жестокие времена, когда каждый сам за себя, а друзья, что друзья?.. Ну, давай еще раз увидимся и выпьем. И всё? И всё…

В тот вечер мы сидели в чебуречной, что в парке, недалеко от танцплощадки. Раньше это заведение славилось дешевой и вкусной выпечкой, возможностью приносить с собой и разливать спиртное, а так же старинным музыкальным автоматом с уникальной коллекцией старых пластинок. Здесь хорошо было забиться в угол, недорого выпить-закусить и сколько угодно ностальгировать в обнимку с товарищем, а иногда и потанцевать с девушкой. Сейчас в чебуречной стали подавать то же, что и во всех ресторанах, по тем же ценам, и каждый вечер здесь шумели банкеты, но три-четыре столика в затемненном углу под лестницей по-прежнему занимали старые завсегдатаи, сидевшие в обнимку, тихо разговаривая, слушая старые добрые песни.

За столом на двадцать персон объединились несколько классов, а также выпускники ВУЗов – и все равно несколько мест оказались незанятыми. Начались вопросы: где Витька, где Колька, а где Шурка? Оказывается – нет и уже никогда их не будет. Умерли – инфаркт, инсульт, цирроз, сердечная недостаточность… Кто-то пришел без ног – диабет. Один почти полностью ослеп, другой оглох, и даже слуховой аппарат не помогает. Как после войны…

Перед тем, как прийти сюда, я прочитал вечернее правило. На странице молитвослова «о упокоении» остановился и подсчитал: за последние десять лет вписал, оказывается, больше сотни имен, и почти все моложе пятидесяти…

После поминальной «не чокаясь», словно голодные набросились друг на друга, пока еще живы: давайте, ребятки, обща, давайте чтобы вместе навек! Но и тут все быстро успокоились: говорить не о чем, тем общих нет. Впрочем, как ни странно, одну тему я им подбросил. Петька загудел на дальнем краю стола:
– А вы слышали, наш Арсений в религию вдарился!
– Да ты что? Совсем у мужика кровлю снесло! Надо же, а с виду ничего, вроде адекватный.
– Не-а, если вдарился, то, считай, пропал мужик!
– Да, жаль…

Мужчины вошли в такую стадию этиловой эйфории, когда разум человека покидает, ему на замену приходят на опустевшее место расхристанные эмоции, а тут уж от восторга до скандала один шаг. Я говорил с бывшей старостой, девочкой некогда звонкой и авторитарной, а теперь после невзгод и нищеты – тихой, даже немного пугливой. Она рассказывала о внезапной смерти мужа, больной матери, детях-хулиганах, я как мог ее успокаивал. Все это время молитва неприметно делала свое дело. Вдруг я услышал: «а давай, этого поповича вызовем на атеистический диспут, как раньше, и разнесем в пух и прах!» – в ту минуту я почувствовал укол раскаленной иглой жалости и следом – всплеск любви к этим заблудшим друзьям детства. Я понял, почему Господь вырвал меня из их среды и послал по совершенно иной дороге в направлении прямо-противоположном. Они друг друга раззадоривали, прежде чем броситься ко мне на растерзание, я же лишь молился и внутренне рыдал об их падении, и … жалел, до острой боли в сердце.

От всеобщего осуждения, как раньше на комсомольских собраниях, меня спасла Марина Кулакова-Шерадон, сестра Маши. Несколько мужчин узнали её и позвали к себе выпить, она только рукой махнула: отстаньте, не до вас.
– Как знала, что ты сюда придешь, в этот террариум! Тебя еще не обвинили в мракобесии и клерикальном низкопоклонстве?
– Уже близки к этому.
– Давай, отсядем за другой стол, подальше от этих алкашей. А то не дадут поговорить.

Мы пересели за самый дальний стол на двоих и заказали крепкого кофе. Я несколько минут изучал ее одежду, макияж, руки – всё было вполне светское, ничего монашеского.
– Так ты из монастыря сбежала, что ли? – спросил я не без ехидства.
– Какой там! – всплеснула она руками. – Выгнали! Не выдержала испытательного срока.
– Странно, ты так серьезно настроилась, я был уверен, что ты туда навсегда.

– И я тоже так думала, да не получилось, – кивнула она с горькой ухмылкой. – С полгода пожила в одном сельском приходе, так и там меня келейница старца приревновала и опять выставила. Что делать? Вернулась домой, исповедалась отцу Сергию. Слушай, как он постарел!.. А батюшка и сказал: значит, не твое это поприще – монашество, иди в мир, помогай семье, устраивайся на работу. А тут, оказывается, наш папуля совсем с ума сошел. Продал квартиру по-быстрому за бесценок, женился на молодой, а она отобрала все деньги и выгнала старика. Виктор устроил деда на подмосковной даче – там мы с ним вдвоем и кукуем. Вот такая история.

– А чего ты сюда приехала? На кого старика оставила?
– Да папа наш все равно никого не слушается и делает все по-своему. Есть там одна верующая старушка, обещала приглядеть. У нее как-то получается нашего ветерана приструнить, чтоб не баловал. Ой, чумной на старости лет стал!.. И смех и грех. – Марина махнула рукой и улыбнулась. В некогда стройном ряду белых зубов мигнули черные прогалины. – А сюда приехала по совету Виктора. Есть у него тут заместитель, такой крутой дядечка, Алексей Макарыч – так он велел к нему обратиться, чтобы помог квартиру обратно вернуть.

– Ой, Мариночка, не надо! Прошу тебя, забудь и даже не думай об этом.
– Это почему же? – вытаращила она большие карие глазищи на ярко-белых белках.
– Знаю этого Макарыча, – пояснил я, вздохнув. – Очень хорошо знаю, и его и его методы. Пристрелит он старикову новобрачную – и глазом не моргнет.
– Господи, помилуй! Правда что ли?
– Точно тебе говорю, Марина. Не бери грех на душу. Оставь всё как есть. Господь всё управит. В конце концов, ты без крова и куска хлеба не останешься. Надеюсь, хоть в это ты веришь?
– Да, конечно, – прошептала она, сгорбившись, – и верю, и на практике удостоверилась. Ну, надо же! Чуть в новую заварушку не влипла. Спасибо, что предупредил. Только смертоубийства мне и не хватало. Мне бы, что успела натворить, до конца жизни отмолить. А тут еще такое!

– Кстати, знаешь, мне Борис свою квартиру отписал.
– Как это? За что?
– Как? По завещанию. За что? Да ни за что. Просто больше некому. Так что можешь в случае чего рассчитывать на его жилплощадь. Просто приезжай и живи.
– А он что, Боря, умер? – чуть не лежа на скатерти стола спросила она.
– Нет, слава Богу. Но судя по всему – скоро. Мы уже и попрощались.

– А что с ним?
– Рак…
– Как у дедушки-гвардейца?
– Да, видимо, у нас это родовое. По мужской линии. Да ты не переживай. Он приготовился к переходу. Совсем один я останусь…
– Да ладно тебе, – хлопнула меня по плечу Марина, шмыгнув покрасневшим носом, – не переживай. А хочешь, приезжай к нам с дедом на подмосковную дачу. Там точно скучать не придется. Дед каждый день концерты устраивает. Обхохочешься…
– Спасибо за приглашение. Кто знает, может когда-нибудь и воспользуюсь.

– Все еще любишь?.. Машку?..
– Да. Не будем об этом…

Потом наступила та черная суббота. Народ как всегда потянулся загород, улицы заполнили автомобили. А ночью позвонил мне Юрий и сказал, что Борис попал под машину и от сильного удара бампером мгновенно скончался. Я даже знал, куда пришелся тот смертельный удар – в левую часть головы: именно через это рациональное полушарие мозга к нему приходили соблазны.

Как часто бывало, из колодца памяти на поверхность всплыли успокоительные слова из «Отечника» святителя Игнатия Брянчанинова:

«В пустыне Никополис жил отшельник, а прислуживал ему мирянин весьма благочестивый. В городе жил богач, утопая в грехах. Настало время, умер этот богач. Сошелся весь город вместе с епископом для сопровождения типа, которому предшествовали возжженные свечи. Свидетелем похорон был человек, прислуживавший отшельнику. По обычаю, он принес хлебы в пустыню и увидел, что отшельника съел зверь. Он пал ниц перед Господом, говоря: «Не встану с земли, доколе Бог не покажет мне, что это значит? Один, утопавший в грехах, похоронен с таким великолепием; другой, служивший Тебе и день и ночь, подвергся такой смерти!» И вот явился ему Ангел от Господа и сказал: «Грешник, о котором ты говоришь, имел немного добрых дел, принадлежавших веку сему, он и получил награду за них здесь, но зато там не обрел никакого упокоения. Отшельник же был украшен всеми добродетелями, но как человек имел за собой немного прегрешений и наказание за них понес здесь, чтоб предстать перед Богом чистым». Утешенный этими словами, благочестивый мирянин пошел в свой дом, прославляя Бога за его судьбы, «яко праведны суть». (Еп. Игнатий. Отечник. С. 325. № 156.)

В те часы и дни прощания с Борисом душа моя оставалась в покое – появилось бесспорное свидетельство: брат мой спасен. По молитвам бабушки Матрены, нашего деда Ивана, моим ли – или по его добрым делам, большинство которых он, оказывается, скрывал от людей. А может по всем делам в совокупности – неважно, только появилась в душе уверенность: брат мой помилован, брат мой отошел в место горнее, тихое, светлое, где встретили его распахнутые объятья отцов. А разум…

Мой «лжеименный» разум – путаник, соблазнитель, убийца веры – непрестанно подсовывал мне темы для наблюдений и размышлений. Разбитая голова покойника, иссиня-желтый цвет лица, черный костюм в белом деревянном ящике, обтянутом муаром в кружевных оборках по канту; тошнотворный запах формалина, пьяненькие санитары в «мертвецкой», нетрезвые вымогатели-гробокопатели, аляповатые жестяные венки с черно-золотыми лентами, заунывный вой оркестра, могильная яма с водой на дне и плач незнакомых женщин, невесть откуда набежавших… Мне приходилось постоянно отбиваться от «рациональных» картин мира видимого, отстраняться от суеты вокруг тела и молча вопить в небеса о прощении и упокоении души, бессмертной души моего брата – это успокаивало, примиряло с печальной реальностью.

В рабочей столовой на поминках похоронное сообщество неуклонно накачивалось спиртным, там и тут стали раздаваться анекдоты и песни – меня обнял Юра и затих, уставившись в тарелку с остывающим гуляшем. После продолжительной паузы и традиционного «а ты помнишь, как мы с Борькой…» – меня унесло в прошлое, в те дни и ночи, когда мы с Борисом – как он говаривал – имели «высокое общение».
– Через три месяца ты почувствуешь, – сказал Юра мне на ухо, – как тебе не хватает этого разгильдяя! …Как мы все, оказывается, его любили…

Почти все гости разошлись. Толстые столовские тетки в грязно-белых халатах убирали со столов, глухо ворчали, с раздражением поглядывая на нас. С кухни доносились визгливые пьяные крики и дребезжащий грохот кастрюль. Но весь этот «производственный» шум не проникал внутрь, отскакивая от ушей, как горох от стен. В груди теплилась любовь к покойному брату и чувство будто он рядом, недосягаемо близко, невидимо ощутим.

– Почему через три? – Услышал я как бы со стороны собственный голос. – Я и сейчас это чувствую.
– Ну да, – прошептал он себе под нос, – вы ведь были не разлей вода… Ну да… Это я всё чего-то с ним делил… А у вас… Конечно… Всё так, всё так…



Большая «стирка»


Если топну я ногою,
Позову моих солдат,
В эту комнату толпою
Умывальники влетят
(«Мойдодыр» К.Чуковский)

Особняк Фрезера больше походил на дворец с парком, прудом, фонтанами. Это здание несколько раз переходило из рук в руки. Обычно тут селились воры в законе. Поживет такой в неге и сладости год, другой – и будьте добры на разборку делить сферы влияния и финансовые потоки. А там нежданный выстрел в сердце, контрольный – в голову, и помещение вновь свободно. Фрезер стал четвертым обладателем «замка смертников», как его называли в народе, и пожалуй, самым дерзким и старым долгожителем.

Макарыч не спеша крутил руль с виду старенькой «волги», обстоятельно докладывал оперативную информацию о Фрезере, а перед выходом из машины сказал:
– Мне Виктором даны самые широкие полномочия. Не знаю как вы, Арсений Станиславович, а я иду его «стирать».
– Мы же договорились: сначала я поговорю. Мы обязаны дать человеку шанс.

– Пожалуйста, говорите. Только «наш бронепоезд всегда на запасном пути». – Он погладил «стечкина» в подмышечной кобуре. – Одно неверное движение – и ваш давний враг станет четвертой «двухсотой» жертвой «замка смертников».

– А как же охрана? Он что, один там?
– Не извольте беспокоиться, – кивнул Макарыч, – пока мы чайку попьем, охрана будет упакована моими бойцами невидимого фронта. Кстати, Арсений Станиславович, на заднем сиденье ваши доспехи: бронежилет и шляпа с каской внутри. Вы уж наденьте их, от греха, пожалуйста.

Пришлось подчиниться. Бронежилет надел на голое тело под рубашку, шляпу натянул на голову по самые брови – сразу «поправился» и стал похожим на американского мафиози.
– А что будет с охраной? Надеюсь вы их не устраните?

– Не волнуйтесь, браткам впрыснут безопасное, но быстродействующее снотворное – наша новейшая разработка. Выспятся ребятки, продерут утром глаза и давай шефу пышные похороны ладить. Потом, как у них принято – передел собственности, заводов, пароходов… Внедрение наших агентов, развал, уничтожение, и так далее, по наезженной схеме, пока не остепенятся и не станут честными гражданами. Нам туда, – показал он пальцем на роскошную парадную лестницу с красной ковровой дорожкой, хмыкнув: – прямо как в Ницце на кинофестивале.
– Что, и там успел побывать?
– А как же! Виктор иногда позволяет себе культурные развлечения.

Перед дверью стояла пара мускулистых парней в черных костюмах. Они вежливо открыли дверь, пропустили нас вперед и провели в первую проходную залу. Там охранники нас остановили и попросили сдать оружие. Макарыч показал ордер на обыск и приказал даже не прикасаться к нам, а вести в барские покои. В руках парней как в кино появились укороченные автоматы Калашникова, направленные стволами на нас. Когда миновали соседнюю залу, прошли зимний сад с пальмами и оказалась в кабинете хозяина, сопровождающие нас лица куда-то пропали. Так что в кабинете мы остались с Фрезером с глазу на глаз.

– Милости просим, присаживайтесь, – сказал Фрезер, показав на кресла, расставленные вокруг низкого стеклянного стола. – Берите напитки, закуски, что кому приглянется.
– Гражданин Коровин Яков Сергеевич, – скучным голосом произнес Макарыч, не обратив внимание, как дернулся хозяин, услышав собственное ненавистное имя да еще с малопривлекательной фамилией, – некогда нам ваши разносолы пробовать. У нас имеется информация, что вы собираетесь продать на Кавказ крупную партию вооружения. Мы здесь по просьбе Арсения Станиславовича, – Макарыч отвесил в мою сторону легкий поклон, – он хочет дать вам последний шанс: вы добровольно сдаете оружие и в наручниках следуете со мной в следственный изолятор.

– А если я не пожелаю? – спросил Фрезер, растянув губы в противной улыбке.
– Тогда все предельно просто, – сказал Макарыч, зевая, – вас отсюда через полчаса вынесут в черном пластиковом пакете в направлении морга, а оружие конфискуют без вашего содействия.
– Яков Сергеевич, – вступил я хриплым голосом, – где Надежда?
– У себя дома, – спокойно сказал бандит. – Я купил ей дом и машину. Где-то развлекается, наверное. Я ее в средствах не ограничиваю.
– Позвольте мне с ней поговорить.
– Пожалуйста. – Он достал их кармана безразмерного пиджака телефонную трубку, нажал кнопку и протянул мне.

– Яша, ты чего звонишь? У меня все нормально, – прозвучал знакомый голосок в трубке.
– Надюш, это я, Арсений.
– Я же просила! Не ищи меня, я полюбила другого. Прости, я не хочу с тобой говорить.
– Ладно, как хочешь. Прощай. – Я сложил трубочку и вернул владельцу.

– Итак, господа, вам, видимо, не терпится узнать мое мнение по поводу вашего предложения?
– Да не очень-то и надо, – сухо отрезал Макарыч. – Или ты сдаешься или нет. У тебя десять секунд.
– Так вот, дорогие гости, – произнес он громким голосом, выдержал драматическую паузу и сам подписал себе приговор: – Я… не сдаюсь.

Фрезер крикнул «атас» и уставился на дверь. Макарыч уныло наблюдал за противником.
– Что, никакой дисциплины в бандитских рядах? – посочувствовал он.
– Руки перед собой, быстро! – рявкнул Фрезер, выхватывая из внутреннего кармана пиджака серебристый пистолет. – Ложись на пол, руки за голову!
– Арсений Станиславович, не обращайте внимания. Гражданин Коровин, а что это вы так покраснели? Неужто стыд проснулся? – Бандит оглядел себя с ног до головы. По его крупному телу ползали ярко-алые точки. – Да, да, Фрезер, ты под прицелом четырех снайперов. Опусти свою гламурную пукалку и надевай браслеты.
– Надежда! – визгливо крикнул Фрезер, направляя пистолет мне в грудь.

Из скрытой в стеновой панели двери выбежала Надя Невойса. Я смотрел на нее как на привидение. С кем же тогда я разговаривал по телефону? С подставной Надей, актрисой, магнитофоном? Надя в три прыжка, как на школьном стадионе на уроке физкультуры, подскочила ко мне и заслонила своим телом.
– Ты что делаешь, Яков! – закричала она. – Прекрати! Он мой друг! Я не позволю!
– Молчи, дурочка! – Он посмотрел на Макарыча и крикнул: – Ну что будешь делать, служивый? Стоит успех твоей спецоперации жизни этой глупышки? Дай мне уйти и делайте, что хотите.
– Ага, разбежался, – проскрипел Макарыч. – Тебе отсюда живым не выйти. Обещаю. Сдавайся.

Грянул выстрел, я оглох, в голове зарябило, помутилось. Когда пришел в себя, Надя лежала у моих ног с окровавленной раной в груди, а Фрезер валялся метрах в трех. Выстрелом в голову ему снесло полчерепа, грудь, руки и ноги – прострелены в нескольких местах. Под ним растекалась огромная черно-рыжая лужа. По углам стояли бойцы в пятнистых комбинезонах цвета хаки и в бронированных шлемах, с автоматами в руках.

Наде Макарыч делал перевязку, вколол обезболивающее, наверное промедол или что-то в этом роде. Я поддерживал ее обмякшее тело, липкое от теплой крови и гладил по голове, как маленькую девочку.

Она тихонько плакала и сквозь боль и наступающую сонливость повторяла:
– Арсик, я тебя люблю, я всегда любила только тебя, прости, прости, я всегда любила только тебя…прости…только тебя… любила…
– Я знаю, Надюша, все позади, все будет хорошо…
– Не волнуйтесь, жить будет, – сказал Макарыч, закончив перевязку белоснежным бинтом, наверное, извлеченным из кармана пиджака. – Пуля прошла мимо сердца. Через пару недель будет как новенькая.
– Зачем? – простонал я. – Ну, зачем вы стреляли? Неужели нельзя было обойтись без этого?
– Арсений Станиславович, первым выстрелил Фрезер. А мы уж потом.

Вбежали санитары скорой помощи, положили уснувшую Надю на носилки. Я поехал с ними на машине реанимации.
Через десять дней Надя вернулась к себе домой. Жить со мной она отказалась: «Я предала тебя и не имею права называться твоей женой».



Безволье


Но вновь безволье, и упадок,
И вялость в мыслях, и разброд.
Как часто этот беспорядок
За просветленьем настает!
(И. Гете, «Фауст», пер. Б.Пастернака)


В нашем доме отключили электричество. На улице гремели выстрелы грозы, поблескивали молнии, шелестел дождь. Я зажег толстую свечу с ароматом лимона, опустился в кресло, да так и просидел в одиночестве, тишине и полумраке. Наблюдал за огоньком, он то вспыхивал, озаряя стены желтоватым светом, то опадал, погружая комнату во мрак, – затем внимание переключилось на потолок, шкаф, стол – они будто ожили, зашевелились, словно дети, предлагающие поиграть. По комнатам прокатился затяжной раскат грома, потом блеснула молния, озарив стены, снова гром – и вот от тёмного угла черной пантерой, бесшумно, мягко, грациозно вышел забытый детский страх, выгнул спину, потянулся, на всякий случай взглянул мне в лицо и огромной черной кошкой растянулся у моих ног на ковре. Рассеянный луч внимания последний раз скользнул взглядом по желтоватым сумеречным волнам, раскачивающим стены с потолком, прислушался к затихающему шороху дождя за окном – да и направился внутрь меня, продолжив путешествие по лабиринтам сознания, где-то между едва пульсирующим сердцем и мозгом, замершим в ожидании открытия.

Однако, зажегся электрический свет, я задул свечу и попытался понять, кто же из троих внутренних сейчас со мной? И со стыдом признался – второй, печальный и унылый, усталый и одинокий, ожидающий конца жизни, как избавления…

Иногда ощущения близости смерти пронизывали все пять моих чувств, холодными щупальцами обвивая тело, проникая внутрь до костей ознобом. Я ожидал посещения спасительного безумия, которое уже ни одного, ни двух, но немало близких увело в страну анестезирующих фантомов. Но лишь одна странность проявила себя в те дни.

В старой рубероидной кровле нашего дома во время ливня образовалась течь, и по стенам верхних этажей пролились потоки воды. На моем потолке выступили мокрые пятна. Ко мне зашла испуганная женщина – начальник ЖЭКа – и попросила подняться на крышу и прочистить ливнесток: «Простите, но вы единственный трезвый мужчина, остальные – вхлам!» Я надел плащ, взял веник, совок и поднялся следом за ней на крышу. Дождь кончился, в свежем воздухе висела влажная тишина. Мы прочистили воронку, забитую листьями и газетами, подождали, пока вода стечет в трубу и стали спускаться вниз. Начальница закрыла выход на крышу на висячий замок. Я в качестве благодарности за ударный труд попросил ее ключ, пообещав завтра сделать копию и вернуть. Она нехотя согласилась. Я же дома снял плащ, вернул на место инструменты и вернулся на крышу. Что-то меня туда сильно манило, и я решил разобраться что же это.

Однако, выдалась замечательная ночь! Я долго рассматривал черное небо, очистившееся от туч, сверкающие звезды, созвездия, туман млечного пути. Подошел к парапету – и сразу отпрянул. По спине прокатилась волна колких мурашек, затылок онемел от внезапного холода. Давно же не приходилось мне испытывать столь сильного страха! Я отошел подальше от края и сел на плавный выступ вентиляционной надстройки, пытаясь изучить причину давно забытого страха, чтобы обязательно побороть его. Достаточно успокоившись, привел в норму пульс и дыхание, заставил себя подойти к парапету, уперев руки в стальной оцинкованный слив и как можно более бесстрастно – или менее страстно? – разглядывал, как по черному дну пропасти идут запоздалые прохожие, едут автомобили, текут ручьи, ползают кошки. Снова отступил вглубь и присел на теплый выступ. А чего я, собственно могу бояться? Сорваться с высоты и разбиться насмерть? Но это может случиться, если я встану на самый край и сделаю шаг в пропасть, но это в мои планы не входило. Значит, страх был беспочвенный?

В третий свой подход к краю я преспокойно сидел на парапете, свесив ноги наружу, одновременно наблюдая движения по дну улицы подо мной и звездное небо над головой. Откуда ни возьмись, от черной кровли отделилось темное пятно и бесшумно перетекло на мой мерцающий цинком отлив. Лишь когда это нечто мягко коснулось моей руки и уютно заурчало, до меня дошло: следом за мной на крышу проникла кошка и вежливо меня приветствовала. Я погладил теплую шерстяную спинку и продолжил наблюдение за внутренними ощущениями, разглядывая ось земля-небо ввиду реальной опасности свалиться вниз. Над головой прошелестел крыльями голубь, кошка вскочила, пробежала по парапету в сторону полета птицы и, остановившись на самом краю, свесившись половиной тела наружу, наблюдала за приземлением потенциальной добычи. Голубь скрылся из виду, а кошка так и осталась сидеть на самом краю и преспокойно разглядывала шевеления внизу. Столь бесстрашное поведение животного вдохновило меня на продолжение экспериментального изучения своего страха.

Я вернулся на крышу, сделал легкую разминку и заставил себя встать на парапет, глядя прямо перед собой. Ничего, нормально… Веет приятный ветерок, звезды по-прежнему поблескивают в небе, одна звездочка медленно падает на землю – это идет на посадку самолет, редкие ночные машины пролетают по улице, скрываясь за углом соседнего дома, покачивают верхними гибкими веточками, помахивая ладошками листьев деревья, а я стою на краю и преспокойно любуюсь высотной панорамой. Наконец, удостоверившись в победе человеческого разума над страхом высоты, я осторожно спрыгнул на крышу и привычно сел на парапет, свесив ноги наружу. Кошка запрыгнула ко мне на ноги и, поурчав для приличия, притаилась, положив мордочку на вытянутые лапки.

– Ну вот, кажется оба успокоились, – прозвучал приятный женский голос.

Я подумал, начальница ЖЭКа вернулась отобрать у меня ключ. Обернулся к дверце выхода на крышу – никого. Моей ладони, упертой в стальной слив, коснулась теплая рука, я резко повернул голову – рядом сидела Маша, так же свесив ноги наружу. Ее светлое воздушное платье и длинные волосы чуть колыхал ветерок. Она улыбалась так нежно, как мать, склонившаяся над грудным ребенком. Лицо без единой морщинки, сияющие глаза, красивые руки, чуть вьющееся крупными локонами светлые волосы, легкие складки длинного белого в синеву платья с воротом по горлышко, бежевые босоножки на ногах в белых носочках – я жадно разглядывал это, как будто много лет был слепым и вот неожиданно прозрел.

– Машенька!.. – только и сумел произнести, онемев от нахлынувшего восторга.
– Арсюш, пожалуйста, не ходи по краю, не пугай меня.
– Да это я так, – смущенно пролепетал я, – экспериментирую насчет страха высоты. А ты-то, ты-то как Маша?
– Как видишь, примчалась навестить тебя… Конечно, Маринку и папу.

– Ты надолго? Мы успеем погулять вместе, сходить куда-нибудь?
– Нет, Арсюш, я туда и обратно. Но ты не грусти, я ведь всегда рядом с тобой, как и ты рядом со мной. Не забыл еще?
– Нет, что ты, – опять смутился я. А ведь и вправду забыл. В последние дни, наполненные печальными событиями и даже потерями, я о Маше почти и не вспоминал.

– Вот поэтому я и заглянула к тебе, чтобы напомнить, – будто услышав мои мысли, сказала Маша. – Ты, пожалуйста, не бросай Надю.
– Она сама меня бросила.
– А ты верни. У нее кроме тебя никого нет. Пожалей ее. Она тебя любит. Просто, оступилась. Это бывает…
– Конечно, Маша. Вот чуть отлежится, успокоится, тогда…
– Ну ладно, Арсюш, не грусти. Мне пора.

Маша вспорхнула с парапета, мелькнуло белое платье и ее невесомая фигурка растаяла в темноте ночи. Кошка, все время наблюдавшая за моей таинственной собеседницей, посмотрела напоследок вверх, потом на меня и обратно опустила мордочку на свои лапки.

Следующим вечером после работы я постучал в дверь квартиры Невойс. Надя чуть приоткрыла дверь, не сняв цепочки, и сказала:
– Пожалуйста, Арсений, не приходи ко мне. Я не достойна тебя.
– Надюш, брось ты выдумывать, – сказал я мягко, – возвращайся, я тебя давно простил. Ты мне нужна!
– Нет, Арсений. Не надо, прости…

Дверь закрылась, раздались уходящие шлепки тапок и настала тишина. Что делать?..



Брошенные

По дороге разочарований
Снова очарованный пойду.
Разум полон светлых ожиданий,
Сердце чует новую беду.
(«По Дороге Разочарований» группа «Воскресение»)


На душе стало пусто и вовсе невесело, я вышел во двор, ноги сами вынесли меня на проспект, и зашагал я вниз по направлению к реке.

Внезапный дождь загнал меня в кафе, я сел за столик и заказал кофе. Досада и раздражение не оставляли меня: дождь прервал хождение по каменистому дну моей затяжной муки, именно в тот миг озарения, когда ко мне из путаных лабиринтов памяти пришли очень важные слова.

Такое иногда случается: в толпе суетливых прохожих, бегущих по берегу автомобильной реки, бредешь поближе к домам и невольно скользишь по витринам невидящим взглядом, вдруг наступает минута тишины, мельтешение замирает, а из наслоения лиловых туч солнечный луч выплёскивает на город малиновый свет. В такой миг открывается нечто такое!..

Что же это было? Да, да, «Морозко», чудесный старый фильм-сказка… Старичок-боровичок что-то говорит добру молодцу Ивану, которого он заколдовал в медведя. А на скале выбита поучительная надпись: «Не был бы ты невежей, не ходил бы с мордой медвежьей!» Нет, не то… Что-то было еще, чуть позже! Оборотень-экс-Иван бродит по лесу и обращается к людям с криком: «Какое вам доброе дело сделать?» – а люди в панике бросаются врассыпную.

Да вот же оно: нужно сделать доброе дело! Это же так просто!

Я сразу успокоился и в ожидании официантки огляделся. В этом заведении сохранился традиционный стиль: дубовые панели, зеркала, на каждом столике уютная лампа, льющая мягкий рассеянный свет. Густой запах свежесмолотого кофе и ванили, казалось, навеки впитался в старинное дерево стен. Приглушенная мелодия витала под самым потолком, гладила сгустками звуковых волн, как влажными ладонями, головы посетителей, стекала по стенам и обнимала покоем.

Может быть поэтому, диссонансом внутренней атмосфере уюта выглядела эта девушка напротив. Её хорошенькая головка на тонкой длинной шее с каждым аккордом тягучей мелодии опускалась ниже и ниже, пока лоб не коснулся поверхности столешницы. Словно эту хрупкую девушку сковала боль в животе или в сердце… Я подхватил чашку с кофе и подсел за её стол, рискуя быть изгнанным за вторжение на частную территорию. Но девушка не отпрянула от наглеца, внезапно проникшего в зону личного одиночества, она взглянула мне прямо в глаза, но будто сквозь прозрачное стекло.

– Простите, мне показалось, вы нуждаетесь в помощи, – прошептал я. – Что с вами?
– А? – отозвалась она, словно очнувшись ото сна. – Меня, кажется, бросили… У меня нет денег даже оплатить заказ.

Я открыл кожаную папочку со счетом, лежавшую у тонкой загорелой руки, вложил туда деньги.
– Ну вот, часть проблемы решена. А сейчас, наверное, вас нужно отвезти домой?
– В том-то и дело, что у меня теперь и дома нет. – Голова девушки снова медленно опустилась. – Как брошенная хозяином кошка, – выдохнула она.
– У меня есть свободная комната с диваном. Можете занять её на пару дней. …Пока не найдётесь.
– Я вам очень благодарна, – едва слышно произнесла она, с трудом выплывая из омута бессилия.

Предоставив девушке предплечье, на котором она повисла, как усталый ребенок, я с некоторым сожалением покинул уютное старое кафе с недопитым кофе на брошенном столике. На мокрой, по-прежнему шумной улице поймал такси, усадил попутчицу рядом с собой на заднем сиденье. Она прижалась ко мне и положила невесомую головку на моё плечо. Пока мы ехали, она, кажется, дремала.

Дома я показал девушке комнату с диваном. Пока она принимала душ, я пожарил яичницу и заварил чай. Девушка вышла из ванной посвежевшей, без грима, утопая в мужском махровом халате, села за стол и подняла на меня глаза. У меня появилась возможность впервые рассмотреть её. Моя прекрасная незнакомка обладала не просто гармоничными чертами лица, но еще и обаянием, грацией и добротой. Это была женщина до мозга костей. Хоть с опозданием, но мы всё же познакомились. Имя её оказалось вполне соответствующим: Яна, в самом звучании которого слышались вопрос, просьба и предложение.

Она рассказала о своей несчастной любви, о том, как ее постоянно «забывают», бросают, не обращают на нее внимания. Избранник Яне достался очень занятой, рассеянный человек. Нет, он вообще-то добрый, любит ее и подарки дарит, только почему-то иногда бросает. Нет, обычно он возвращается, просит прощения, что-то опять дарит и опять бросает. Такой вот он, рассеянный деловой человек. Делал ли он предложение? Дважды, только на следующий день все забывал. Родители? Они далеко, в другом городе. Да и не хочется их расстраивать, они с самого начала были против этого парня, он им не понравился. У них на примете есть свой кандидат в женихи, да только Яне тот не нравится, скучный какой-то, скупой и… ее не любит, просто «запал» на ее красоту. Что делать, Арсений?

– Для начала, успокойся, поешь, отдохни. От меня тут недавно жена сбежала. Тоже, наверное, я ей показался слишком занятым и не очень романтичным. Так что комната свободна. Живи пока, а потом все само собой исправится.
– Спасибо большое. Только мне так стыдно вас обременять. Вам и самому нелегко.
– А может, это и к лучшему. Как там в песне «Цветочной» поется: «вдвоем вдвойне веселей». Ты, Яночка, самое главное, не переживай, все будет хорошо. Просто живи и радуйся.

Далеко заполночь, пожелав девушке спокойной ночи, я встал на молитву и долго взывал к Господу о помиловании и вразумлении Яны, жениха её, моей Надежды и всех-всех… Как всегда после хорошей молитвы, почувствовал усталость и тихую радость – такой сложносплетенный знак свыше – дополз до кровати и сразу отключился. Во сне мне явилась Маша и погрозила пальчиком, потом Надя – в слезах, а напоследок Яна в платье невесты протягивала ко мне руки и звала к себе.

Утром я проснулся… в объятиях Яны. Она обнимала меня загорелыми руками и прижималась всем телом. Я резко поднялся и удивленно спросил:
– Яна, что ты тут делаешь?
– Мне ночью не спалось, и я пришла к тебе. Ты же сам сказал, что вдвоем веселей.
– Я не имел в виду, вдвоем в одной постели.
– Я тебе не нравлюсь? – она выскользнула из постели и прошлась по комнате.
– Слушай, ты меня извини, – сказал я, закрываясь рукой от вида обнаженного красивого тела, – но только немедленно выйди из комнаты и оденься. И, прошу, больше так не делай.

Приняв душ и наскоро выпив чашку кофе, я выскочил из дома. Несколько раз звонил Яне, спрашивал: как там она? Девушка отвечала ровно, будто и не случилось чего-то необычного: позавтракала, сейчас готовлю обед, когда тебя ждать после работы?.. Вечером я сидел за обеденным столом у себя дома и с аппетитом уплетал вкусный борщ, котлеты с жареной картошкой и салат. Яна вела себя так, будто жила здесь всю жизнь, и мы лет десять женаты.

– Послушай, Яночка, – произнес я после насыщения. – Большое тебе спасибо за такой вкусный обед. – Смущенно кашлянул. – Я насчет утреннего казуса…
– Ну прости меня, это больше не повторится, – протянула она, погладив мою руку мягкой ладошкой. – Я все поняла.
– Что ты поняла? – спросил я на всякий случай, выдернув руку из-под ее руки.
– Что я тебе как девушка не нравлюсь. – Вздохнула он обреченно.
– Да нет, наоборот, ты очень красива – в том-то и дело. Но я женат, понимаешь?

– А где она, твоя жена? И где мой жених? Что-то их невидно.
– Это неважно. Главное то, что мы с тобой перед ними несем ответственность. Они – пусть как хотят, а мы обязаны сохранять им верность и терпеливо ждать возвращения.
– А что если так вся жизнь пройдет? – спросила Яна.
– Значит, пройдет, – выдохнул я. – Значит мы с тобой именно такую жизнь и заслужили.
– Я так не хочу. Мне счастья хочется, понимаешь. Обычного бабьего счастья. Чтобы вот так дожидаться мужа с работы, кормить его, гулять вместе, спать вместе, детишек рожать, воспитывать их… Что тут плохого?

– А то, что не бывает этого счастья, – сказал я, глядя ей в глаза, прекрасные блестящие глаза. – Покажи хоть одну семью, где есть это сказочное счастье. Я что-то не встречал. По большей части, люди в браке тихо ненавидят друг друга, уже через год-другой романтика отношений улетучивается и наступает время обид, ссор, претензий. Я тебе отдала свою молодость, а ты только пиво сосешь у телевизора, да на соседку поглядываешь и так далее… Брак – это не сказочное киношное счастье, а терпение недостатков друг друга и прощение, бесконечное прощение друг друга.

– Ты мне настроение испортил, – сухо констатировала она.
– Ну, ты уж прости. Ладно, на сегодня диспут закончен. Мне поработать еще нужно, а ты… телевизор посмотри, что ли, или почитай – вон книг сколько.
– Хорошо, – прошептала она, низко опустив голову к столу, как тогда в кафе.

Я погладил ее по голове и ушел в кабинет. Не успел дописать доклад к завтрашнему совещанию до половины, как в дверь постучались:
– Арсений Станиславович, можно войти? – раздался голос Макарыча.
– Почему без звонка, полковник? – проворчал я.
– Простите, времени нет. Сейчас сюда вломятся три бандита, мне нужно быть рядом.

В передней раздался звонок. Я пошел открывать дверь. Макарыч закрыл Яну в комнате, велел не высовываться и с пистолетом в руке занял позицию за ближайшим к двери углом. На пороге стоял мужчина, лет тридцати с небольшим, в хорошем костюме. Он вежливо поинтересовался:

– Простите, Яна здесь?
– А вы кто?
– Я ее жених. Так где она? – грозно спросил он.
– Тот самый жених, который оставил ее в кафе без денег с неоплаченным счетом? Тот самый растяпа, который забывает ее чуть не каждый день?

– Короче, мужик, скажи, чтобы она вышла. Я ее забираю.
– А вот это будет решать она, уходить с вами или остаться здесь.
– Слышь ты, тебе сказали, тащи девку сюда, – прохрипели еще двое парней, вышедших из дверного простенка.
– Девку?!. – возмутился я. – Простите, господа, у нас тут девок нет.

Изрыгая ругательства, все трое вломились в прихожую – и напоролись на пистолет Макарыча. Гости сразу притихли.

– Пройдемте, господа, на кухню, поговорим, – сказал полковник. Когда гости расселись, Макарыч сказал: – Арсений Станиславович, прошу вас, говорите.
– Как вас зовут? – спросил я жениха.
– Дима, – сказал тот.
– Объясните, пожалуйста, Дима, почему вы так небрежно относитесь в Яне? Почему оставляете без денег в кафе?
– Это наше дело, – прорычал тот, сжав кулаки.

– Если разговор о судьбе девушки происходит в моём доме, значит, уже не только ваше дело. Вы обидели девушку, хоть на мой взгляд, вы и мизинца ее не стоите. Яна красива, умна, добра, прекрасно готовит. Вам привалило счастье, о котором мечтает любой нормальный мужик, а вы относитесь к ней, как к человеку второго сорта. Вам это кажется нормальным?
– Ну ладно, хватит проповеди читать, – вскинулся Дима. – Где она? Пусть идет сюда.

– Слушай, сынок, – сказал Макарыч скучным голосом, после чего обычно начинает стрелять. – Ты веди себя прилично, а то я могу тремя выстрелами тебя и твоих приятелей навсегда лишить способности интересоваться девушками. Ты зачем этих недоумков сюда притащил? Напугать хотел? Или чтобы силой девушку утащить?

– Простите, я не хотел, – едва ли не шепотом произнес жених.
– Чего не хотел? – сонно протянул полковник.
– Обидеть вас…
– И все-таки обидел… девушку, а нас с шефом так просто рассердил. Ты прощения просить намерен?
– Да, конечно, простите.
– Яна, дочка, выйди к нам, не бойся, – сказал Макарыч чуть громче.

На кухне появилась Яна. Она закуталась в мамину шаль, будто замерзла, и выглядела великолепно. Никто из троих незваных гостей на нее глаз не поднял.
– Яна, ты хочешь с Димой уйти или хочешь остаться?
– Я не знаю, – пролепетала она.
– А если все трое сейчас очень вежливо попросят у тебя прощения, – продолжил Макарыч, – а потом я дам тебе телефон, по которому ты в любое время дня и ночи сможет позвонить мне и пожаловаться на плохое поведение Димы или его друзей – тогда ты пойдешь с Димой?
– Наверное да, – сказала девушка.
– Слышали, мальчики? – Макарыч повернулся всем корпусом к гостям. – Быстро, на колени – просите у Яны прощения.

Сверкая глазами, гости сползли со стульев на пол и что-то промычали.
– Яна решай, – сказал я. – Если есть сомнение, можешь остаться.

Девушка протяжно вздохнула и сказала:
– Я иду с ними. Спасибо вам за все.
– Тогда, юноши, на выход. Будете ожидать девушку на улице.

Когда гости удалились, я еще раз спросил:
– Ты по своей воле уходишь?
– Да, по своей, – кивнула она. – Сам же сказал, что брак – это прощение и терпение.
– Возьми мой телефон. – Протянул Макарыч бумажку с номером. – Чуть что не так – звони. Будем надеяться, урок пойдет им на пользу. Удачи тебе, дочка!

– Арсений, а можно я с тобой в церковь схожу? – спросила меня девушка.
– Да, приходи в субботу к половине пятого. Вместе сходим. Телефон мой знаешь. Звони.
– Прощайте и огромное вам спасибо, – сказала она тихо и вышла из дома.

– Алексей Макарович, – спросил я, когда за девушкой закрылась дверь, – откуда ты узнал, что ко мне гости приедут?
– Работа у меня такая – знать, когда опасность на подходе. Называется – действовать на упреждение. Ну, я пошел. Прощайте.




Брутальная история


И ты, Брут?
(«Юлий Цезарь» У. Шекспир)



Поздним вечером в моем кабинете раздался звонок селектора. Скучный голос произнес:
– Нашел.
– Кого?
– Крысу.
– Тьфу, какая гадость! – Передернуло меня. Я представил себе огромную серую крысу, раздавленную металлической рамкой мышеловки.
– Эт точно. Можно зайти?

Алексей Макарович сел в гостевое кресло, положил затылок на подголовник и уныло сообщил подвесному потолку:
– Человек, который воровал бюджетные деньги, выделенные заводу на выполнение оборонного госзаказа, найден.
– «Революция, о необходимости которой говорили большевики, свершилась!» – съязвил я, пытаясь шуткой смягчить наносимый удар.
– Поверьте, мне очень тяжело вам говорить, но… – Полковник выдержал драматическую паузу. – Это ваш брат – Юрий Станиславович.

В старых романах писали: «с ним случился удар». Никто меня, конечно, не бил, но ощущения от услышанных слов оказались именно такими, будто по затылку прошелся пудовый молот бойца со скотобойни. Перед глазами поплыли красно-белые круги, горло сдавило, сердце остановилось, а потом вдруг припустило со скоростью спринтера. Я мысленно прочел «Отче наш»…

– На чем вы его поймали? – выдавил из одеревеневшей глотки чугунные слова.
– На сделке по закупке металла, – еще более скучно прогундостил полковник. Ох, не нравилась мне его манера сообщать негативную информацию. – Помните, в марте произошел скачок цен на тридцать процентов?
– Да, прежде, чем подписать удорожание сметы, я попросил секретаря обзвонить всех поставщиков. Удостоверился в заговоре монополистов и подписал превышение сметы из строки на форс-мажор.
– Всё верно! Обзванивали и мои люди, как вы понимаете. Но наш завод, оказывается, оплатил металл по старым ценам, а также стоимость ответственного хранения на складе поставщика – сущие копейки, но каков ход!.. А в накладных на получение уже фигурируют новые цены, на треть выше. С последующей доплатой.
– А кто подписывал документы с нашей стороны?

– В том-то и дело, что не Юрий Станиславович, а начальник снабжения – человек очень осторожный и проверенный. Как видите, повышение цен произошло фактически, вот он и принял материалы по новым ценам с последующей доплатой. Когда я спросил, кто из его подчиненных занимался этой сделкой, Мироныч ответил: Шаповалов. Спросили у Шаповалова: кто руководил? Он ответил – Юрий Станиславович по телефонной договоренности с директором поставщика. Мой человек допросил поставщика в приватной обстановке, тот подтвердил факт обналичивания доплаты и вручения конверта с валютой нашему замдиректора.

– Прости, Макарыч, – встрял я со своим гуманизмом, – ты не мог бы уточнить степень «приватности обстановки»? Он что, недоумок, сознаваться в должностном преступлении, где ни подписей, ни актов передачи денег. Это же признание тянет на срок от трех лет и выше!
– Эк вас… Мы ограничились второй степенью приватности. – Макарыч криво усмехнулся. – Наш визави рассказывал историю своего падения на дальней гос-даче под надзором сорок пятого калибра. Да…
– А ты понимаешь, что он в присутствии грамотного адвоката откажется от своих показаний?

– Но мы же не пойдем с этим в суд, верно? Нам нужна правда и больше ничего. Вот мы ее и получили. Потом мои орлы проверили перерасход по другим позициям снабжения, по услугам технологов, по транспорту и представительским расходам – всюду на телефоне висел ваш брат, а ответственность несли другие. По большому счету, это даже воровством назвать нельзя… По нынешним временам – это удачная брокерская сделка. Только вот, когда сложишь эффект от такого рода сделок за период выполнения оборонного госзаказа, получится внушительная цифра в два миллиона долларов. И, заметьте, нигде ни одной подписи Юрия Станиславовича, всюду он действовал как разумный советчик, используя расхожий приём «телефонного права» с откатом черным налом в конверте. Его даже привлечь к уголовной ответственности невозможно.

– Кто об этом знает?
– Из администрации пока только вы. Разумеется, моя следственная группа – четыре человека, но у них подписка о неразглашении.
– Когда у вас ближайший сеанс связи с Виктором?
– Ежедневный доклад Виктору состоится завтра, в семь утра. В Буэнос-Айресе в это время как раз полночь.
– Мне нужно поговорить с Юрой. Дайте мне часа полтора.
– Понимаю. – Он тяжело встал и положил передо мной на стол лист бумаги. – Это результаты следствия – самая суть. Целиком материалы составляют двенадцать томов. Пошёл… Звоните на сотовый, ежели что.

Оставшись один, я пробежался по бумаге, выпил чашку кофе и вызвал Юру. Он вошел, улыбаясь, как старый мудрый боевой товарищ молодому неопытному сослуживцу – снисходительно и доброжелательно.
– Чего изволите, гражданин начальник? – очень смешно пошутил он.
– Изволю… правду, и ничего кроме правды…
– …Но никогда и никому – всей правды, – завершил он оглашение принципа японских бизнесменов.
– Юра, ты украл у родного завода два миллиона долларов. Ты признаешь это?
– Да что ты себе позволяешь, мальчишка?
– Я тебе задал вопрос и прошу на него ответить.
– Да я тебе сейчас подзатыльников надаю, салага!
– Тебе не трудно посмотреть мне в глаза?
– Да кто ты такой, чтобы в глаза?.. – Его взгляд так и не оторвался от собственных рук, сведенных в замок.

– Я же знаю, что ты не себе в карман доллары складывал.
– Да, Арсюш, это всё людям, живущим в бараках. – Закивал он подобострастно.
– Юра, почему ты не обратился ко мне? Почему отказал заводу взять бараки на баланс? Ты знаешь, мы бы всё своими силами отремонтировали и привели жилье в надлежащий вид.
– Ой, знаю, в какой вид вы бы привели…
– Почему не позволяешь жителям бараков работать на заводе? Среди них есть классные специалисты, мы бы их с удовольствием взяли.
– Да знаю, только они и сами… – прошептал он растерянно и осекся.

– Причина в том, что ты не захотел расставаться с короной авторитета, не так ли? Ведь ты для них сейчас – бог. А кем бы стал, если завод взял бы на себя твои заботы? Никем…
– Это ты зря!.. Я же бескорыстно!

– Как ты намерен возместит убыток в два миллиона?
– Никак. Все раздал людям.
– Тогда тебе придется позагорать лет пять-семь на мордовском курорте общего режима.
– Но ты же не позволишь посадить брата родного?
– Конечно, не позволю. Просто отдам тебя Макарычу, и он разберется с тобой по-своему. Знаешь, он Фрезера в решето превратил. Тот тоже не хотел в тюрьму. Он выбрал мужскую смерть в бою.

– Я найду деньги.
– Ты не забыл еще о драгоценных камнях нашего отца? Он говорил, что их стоимость не меньше двух миллионов долларов. А сейчас, наверное, и подороже.
– Ты прости, Арсюш… Но их уже нет. Я их продал. За полмиллиона.
– Отец мне дал телефоны своих ювелиров. Они бы дали настоящую цену.
– Да знаю… Но мне нужно было срочно… А ты думаешь, на какие деньги я два года ремонтировал дома и платил людям? Проданной квартиры моей хватило лишь на год.
– Так ты еще и меня обокрал на два миллиона? Ты же знаешь, отец именно тебе передал ключ от сейфа, потому что верил тебе, как самому себе. Думаешь, я бы отказал, если бы ты попросил камни? Да я не думая отдал бы!
– Да я знаю… Но не смог…
– Так хотелось быть крутым паханом?.. Всё. Прощай. Уйди, пожалуйста.

Юра сгорбившись засеменил к выходу. Глаз на меня он так и не поднял.

Домой шагал пешком, не замечая ни дороги, ни крапающего дождя. Такого предательства мне переживать еще не доводилось. Меня словно придавил огромный жернов. По языку разлился сладковато-соленый железистый привкус крови, внутри черепа сильно пульсировал крупный сосуд, угрожая инсультом. Я шлёпал по грязи, скрипел зубами и, не разжимая губ, вопил в небеса о помиловании Юрия и меня, о вразумлении нас всех. В кармане раздался звонок. Я достал трубочку телефона и услышал скучный голос:

– Простите, Арсений Станиславович, – время! Необходимо услышать ваше решение.
– Макарыч, прости, крепко задумался. Ты вот что, поступай по слову Виктора: уволь Юру по-тихому. Он все деньги направил на бараки. Эдакий наш заводской Робин Гуд, защитник нищих. А бараки необходимо взять на баланс – это жилье заводское, и люди там живут наши.
– Всё понял. Спокойной ночи.
– Прощай.