Сестра Ноя

ЧАСТЬ 4. ПРОЩАНИЕ С СОБОЙ

Мистическое путешествие по лабиринтам сердца

Начинается новая жизнь для меня,
И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.
Больше я от себя не желаю вестей
И прощаюсь с собою до мозга костей,
(«Я прощаюсь со всем…» А. Тарковский, 1957 г.)

Проснувшись утром, я протяжно застонал, завыл, как раненый пёс. Бегающие глаза Юрия, пустые оправдания, и самое противное чувство, что самый родной человек предал тебя и предавал не раз и не два, а много раз на протяжении полугода, каждый день встречаясь с тобой на работе, каждый день лгал. И ради чего? Ради денег, которых мне никогда не было жаль ни для него, ни для кого вообще.

Что дальше? Как жить сегодня и завтра, ведь надо идти на работу… И в тот миг я понял одно – мне уже никогда не переступить порог заводской проходной. Я взял в руки коробочку мобильного телефона, набрал SMS: «Я увольняюсь. Меня не ищи, нужно побыть в одиночестве. Прости!» – и отправил сообщение Виктору. Мобильник спустил в унитаз, принял душ и собрал в дорогу рюкзак. Заскочил в сбербанк, оплатил коммунальные счета на год вперед. Купил провиант на первое время и вернулся домой.

Невольно задержался у фотографии Маши, покинувшей меня, улетевшей далеко и надолго – так улетают ангелы, святые и любимые.
– Ты собрался в путешествие? – раздался из гостиной голосок Маши, пока я переобувался.
– Да, Маша, мне нужно побыть одному. Я задыхаюсь в мире жадности и обмана. Это не для меня. Лучше умереть под забором в нищете, чем видеть бегающие глаза родного брата, который предал тебя ради каких-то денег.

Я, наконец, поднял глаза на Машу и невольно залюбовался: она сидела в кресле в свободных белых одеждах наподобие туники, на неё из окна упал луч солнечного света – и вся она сияла неземной красотой. От её помолодевшего лица, такого родного и красивого, от её глаз и рук – исходило то самое теплое сияние любви, которое я заметил в первый день нашего знакомства. То сияние, которое она пронесла сквозь годы нашей дружбы, нашей высокой любви, не растеряв его в повседневной суете, не рассеяв «на мрачных стезях мира сего». На душе стало покойно и чуть грустно.

– Ты, пожалуйста, не удивляйся, Арсюша, – сказала она, – теперь у меня появилась возможность прилетать к тебе в любое время, когда я тебе буду нужна. Я только на минутку… Только навестить тебя и успокоить, а еще навестить папу, сестричку – и сразу обратно.
– Но ведь это такой долгий перелет, столько часов!.. Ты не устала?
– Вовсе нет, – улыбнулась она своей лучезарной улыбкой, которая меня всегда будто обливала потоком света.
– Слушай, Маша, ты так прекрасно выглядишь! Видимо, этот переезд на край земли на самом деле пошел тебе на пользу.
– Да, как любое дело, которое мы выполняем не по самоволию, а по послушанию.

Несколько минут мы провели в молчании. Но это было не отсутствием мыслей, а нежелание проговаривать слова, цена которых именно в их сокрытии. То были слова, которые мы много раз говорили друг другу и сейчас пожелали остаться внутри. То были вечные, как всё божественное, признания в любви и верности навсегда. То были слова нежности, от которой тают льды одиночества и наступает весна.

Наконец, Маша вспорхнула, как белая голубка, улыбнулась на прощанье, взмахнула рукой и ушла. В комнате остались солнечные блики и сладкий аромат, в душе – покой и тихое счастье внезапного озарения.

Перед тем, как отправиться в путь-дорогу, посидел на любимой скамейке, во всех подробностях рассмотрел наш двор, запоминая каждую мелочь. Потом зашел в храм и встал в очередь исповедников. Отец Сергий принимал покаяние тоненькой девчушки-подростка, рассеянно поправляя крупными пальцами складки на её платочке, кивая большой седой головой. Сказав несколько напутственных слов, он прочитал разрешительную молитву и отпустил девочку, смущенно промокавшую порозовевшее личико.

– Арсений, подойди, – сказал священник, остановив мужчину, шагнувшего было к нему, первого по очереди.
– Благословите, отец Сергий, в путь шествующего, – произнес я не без волнения.

– Куда собрался и зачем?
– Да вот понял, что не могу больше работать в бизнесе. Нужно походить по дорогам странствий и в молитве поискать свой путь в этой жизни.
– Понятно, – кивнул он. – Что ж, Ангела хранителя тебе в дорогу. Бог благословит. – Осенил меня широким крестным знамением и сказал: – Вернешься, приходи. Расскажешь, что нашел. Помолчим, помолимся, обсудим.

Ну вот и всё. Отсюда, от ворот храма, начался мой путь в неизвестность.

Вообще-то ощущения нахлынули непростые, прямо скажем, головокружительные! Свобода, она как молодое вино, приносит сладость, легкое опьянение и тонкую тревогу. Наконец, прошагав с километр асфальта, я нащупал в кармане куртки четки и заставил себя сосредоточиться на Иисусовой молитве. И сразу всё изменилось…

Лишь самым краешком сознания я замечал изменения окружающего ландшафта, смену городских строений на широкие загородные поля, мимо проплывали автобусы, дома и облака, вдалеке протекали реки и леса, а внутри затопляла огромное пространство моей персональной вселенной живая пульсация самой простой и самой таинственной молитвы, в которой заключалось всё Евангелие и Предание святых отцов.

В последний раз Иисусова молитва так мощно вращалась во мне, когда я умолял Господа привести в храм Машу. Но, увы, с течением времен неминуемо навалилась усталость, теплохладность сковала душу осенним ознобом – и молитва превратилась в дежурную скороговорку без былого огня и пронизывающего света. …А тут вернулось то, почти детское чувство близости возлюбленного Иисуса, Который всегда стоит у сердца каждого человека и стучит: отвори, если хочешь. Видимо, захотел – отворил потаённую дверь души и впустил Спасителя и пал Ему в ноги: помилуй, Господи, гибну ведь, бездна разверзлась под ногами, держусь за тонкую веревочку молитвенного плетения и из последних сил молю: спаси от бездны преисподней, воскреси из мертвых, верни мне, падшему созданию своему, человеческое достоинство сына Твоего!

Ночь застала меня в крохотной деревеньке, где на единственной скамейке сидели в рядок две старухи и две женщины помоложе. Я остановился перед ними, выбрал старушку поскромней и обратился к ней, не обращая внимания на приставания молодух.
– Бабушка, вы не можете пустить меня переночевать?
– Да ночуй, сынок, жалко что ли, – только и сказала она, смущенно потупив очи.

Тимофеевна показала комнатку со старинной кроватью, периной и горкой подушек, да и посадила за стол щи похлебать. Стоило мне задержать взгляд на семейных фотографиях, она принялась рассказывать историю своей семьи. Там были все круги ада, которыми прошла наша страна: раскулачивание, голод, ссылка, война, возвращение на пепелище, жизнь в землянке, каторжный труд в колхозе, бегство детей в город, смерть мужа, одиночество, старость, болезни, ожидание «смертыньки», как избавления от мук земной жизни. Мне и раньше доводилось выслушивать подобные истории, полные трагизма, только эта тихая женщина, почти не поднимавшая глаз на меня, рассказывала о страшных событиях без обычного надрыва, пожизненной обиды и слёз. Тимофеевна говорила тихо, напевно, будто народную былину рассказывала. В этом неспешном повествовании прозвучали такие слова: «Богу было угодно», «так Господь повелел», «Бог дал, Бог взял»…

Я ловил себя на желании броситься ей в ноги, поцеловать её жилистую руку, только останавливал себя, зная, что доведу старушку до крайнего смущения. Этот тип русской женщины не нуждался ни в благодарности, ни в сочувствии, хотя бы потому, что ничего особенного в своём подвиге она не видела, а просто жила и переживала всё, что Господь послал, уготавливая венцы в Царствии Небесном избраннице Своей.

Не скрою, с огромным сожалением покидал я на следующее утро эту старенькую избушку с дивной женщиной, живой святой – только Ангел мой беззвучно повелел встать, попрощаться и идти, идти дальше. Тимофевна от денег отказалась, и пока я незаметно сунул несколько купюр под подушку, почти незаметно сунула в мой рюкзак пакет с малосольными огурцами, вареными яйцами, зеленым луком, салом и краюшкой ржаного хлеба – да и отвесила на прощанье поклон, коснувшись пальцами земли, так и не подняв на меня глаз.

В тот день на мою бодрую Иисусову молитву стали наплывать прозрачные воспоминания из моей жизни, которая раньше мне чаще всего представлялась цепочкой несчастий и чередой глупости. Раньше, но не в этот день. Сейчас, видимо после урока смирения, преподанного мне Тимофеевной, события прошлого выглядели шагами младенца, который шлепает гнущимися ножками, виляя из стороны в сторону, только мама держит его за ручонки, не давая упасть, не позволяя сойти с дорожки в канаву или свалиться в лужу. Да, этим младенцем, делающим первые шаги, был я и, пожалуй, мои близкие, которые «делали мою жизнь» – это мы неверными ногами, зигзагами плелись по жизни, ведомые Ангелом. Куда? Да, в то самое Небесное Отечество, которое приготовил Бог, любящим Его, детям Своим, чтобы поделиться с ними блаженной любовью.

На пульсирующую ткань молитвы прозрачным солнечным зайчиком наслоилось воспоминание того судьбоносного дня, когда Бог свёл меня с Машей. Ведь там было много детей и взрослых, много красивых девочек с цветами в белых бантах, но лишь на Машу упал тот необычный указующий луч света, от которого всё её существо засияло, а мне в сердце что-то ударило и грудь затопило теплом… Потом нас развели по классам. После ремонта школа вся еще пахла скипидаром, а краска на партах приставала к брюкам и рукавам пиджаков. В классе от солнца и цветов стало душно, и даже распахнутое окно рядом с учительницей не приносило свежести, а только добавляло жаркого воздуха, напитанного испарениями асфальта, скипидара и печального запаха умирающих цветов. В первый учебный день у нас состоялся всего лишь один урок, но эти сорок пять минут в духоте и без Маши показались мне долгим мучением. Перед нашими глазами ходила пожилая учительница, взволнованно размахивая руками, что-то рисуя на доске, поправляя шелестящий целлофаном ворох цветов на своем столе – а передо мной как солнце на сером небе, выглядывающее из-за плотных туч, улыбалось неземной улыбкой сияющее лицо девочки Маши.

Когда прозвенел звонок и нас, наконец, отпустили, я выскочил на крыльцо и стал ждать, когда же выйдет девочка, но её не было. Что поделать, поплелся домой, где мама накрыла праздничный стол с салатом, лимонадом и абрикосовым тортом. Со стыдом, через силу улыбался маме, ел вкусный салат, не ощущая вкуса, запивая шипучим-колючим лимонадом, что-то отвечал невпопад, а сам всё время косил глаза в сторону окна, открытого во двор, где вот-вот должна же была наконец появиться солнечная девочка.

И она появилась! Наверное, тоже из-за стола с салатом, тортом и лимонадом. Я чмокнул маму во влажную щеку, поблагодарил её за вкусный праздник и выскочил во двор. Девочка сидела на краешке моей любимой скамейки и при моем появлении, сорвалась с места и чуть ли не побежала ко мне. «Где же ты был(а) так долго!» – вопили наши глаза. Но мы, воспитанные дети, взяли себя в руки, чинно присели на лавочку и, запинаясь от волнения, приступили к светской беседе о том, о сём. Потом подъехал на «Волге» Машин папа, подарил ей целый рубль и предложил сходить в кафе.

Весь день, тот волшебный светлый день, нам приходилось удивляться, насколько мы похожи. Оба в годовалом возрасте довольно бегло говорили, в четыре уже зачитывались первыми книжками и писали первые стихи, к наступлению школьной поры пережили крушение «первой любови», имели опыт потерь и разочарований, непонимания близких и одиночества. В кафе мы слушали песню Робертино Лоретти, знали наизусть итальянские слова и тихонько подпевали. У нас было одно и то же тайное место на берегу водохранилища, где мы иногда скрывались от дождя и от людей. Нам нравилось одно и то же и отвращали похожие вещи. Нам вместе было удивительно легко и радостно. Вот так, в первый день знакомства, мы поняли, что наша встреча – это навечно.

Через три года у моего отца случился кризис, им вдруг «овладело беспокойство, охота к перемене мест». Он даже ездил в Иркутск, чтобы познакомиться с городом и новым местом работы. Предполагалось, что и мы с мамой поедем вслед за ним. Потом отец еще выезжал в Новосибирск и Красноярск… Эта неопределенность нашего будущего местожительства тянулась несколько месяцев. Разумеется, для меня эти дни стали испытанием на терпение и, пожалуй, на веру в силу молитвы. Я вполне трезво осознавал свою детскую слабость, видел мятущегося отца, смирившуюся с его решением мать – и ничего у меня не было, кроме молитвы. Да, тогда я впервые молился так, как горит сухое дерево от попадания в него молнии.

В те трудные месяцы я, должно быть, выглядел не очень героически, потому что однажды Маша во время прогулки спросила, что со мной, почему я такой грустный. Я минут десять молчал, сомневаясь, стоит ли говорить ей об отъезде… В это время мы оказались в нашем кафе, сели за столик и стали ждать нашу веселую официантку. Сквозь огромные витринные стекла в помещение кафе лился яркий солнечный свет, было душно и немного страшно.

…И вдруг спертый воздух наполнился звуками с детства знакомой песни. Мы узнали «Ave Maria» Робертино Лоретти – и переглянулись! Сразу будто посвежело. Из глубины памяти поднялись воспоминания детства… Тогда я решился и сказал Маше о нашем возможном переезде в другой город, в Сибирь. Она низко опустила голову и немного помолчала, видимо, пытаясь разгадать тайну моих слов. И вдруг Маша вскрикнула, выскочила из-за стола, плюхнулась на соседний стул, чуть не упала с него, бросилась мне на шею, крепко обняла и заплакала. Её лицо исказила гримаса боли, проступило выражение абсолютной беспомощности, как у маленьких детей, потерявших маму, от чего меня будто по сердцу резануло. Она разрыдалась и со всхлипами, размазывая слезы по искаженному болью лицу, запричитала.

Мне показалось, будто нас подняло высоко в небо, в самую гущу грозовой тучи. Вокруг воздух содрогался от грома, метались молнии, нас накрыло водопадом, град исколол кожу и одежду до трещин – и сквозь грозовое безумие высоким чистым голосом итальянский мальчик признавался в любви Божией Матери, а меня наполнял острой болью плач испуганной девочки, которая вцепилась в меня в поисках защиты и утешения.

– Арсюшенька, миленький, как же так! Ты понимаешь, мы же с тобой больше никогда, никогда не увидимся! Понимаешь – никогда! Я же умру без тебя! Я умру!.. Без тебя!..
– Ну, что ты, Машутка, не надо, не плачь, – бормотал я, ошеломленный этим внезапным приступом страха. – Может всё еще обойдется. Нет, нет, ты что!.. Мы с тобой никогда не расстанемся. Мы с тобой всегда будем вместе.
– Я умру, я умру без тебя, – повторяла она, как безумная.

И эта обида на лице, и эта беспомощность, и побелевшие пальцы, вцепившиеся в меня, и ручейки слёз по щекам, и огромные влажные глаза на красном лице, и, – столько же там было бездонного горя, острой боли... Что я мог сказать ей в утешение? Только одно…
– Маша, мы ничего не можем. Мы же еще такие маленькие. Что у нас есть? Только молитва! Давай молить Пресвятую Деву Марию, чтобы она нас никогда не разлучила.
– О-о-о, Арсюша, я обещаю молиться!.. – Девочка с такой надеждой ухватилась за мои слова, как утопающий за проплывающее мимо наполовину затопленное бревно. – Я так буду молиться, как!.. Пусть я сгорю в молитве как свеча! – Она подняла на меня огромные глаза и громким шепотом умоляюще произнесла: – Только не бросай меня…

Если честно, эта истерика девочки меня ошеломила!.. В моей семье никто никогда не позволял себе прилюдно рыдать, кричать, обливаться слезами, не обращая внимания на вытаращенные глаза окружающих. Меня пронзила сильная жалость к девочке и страх, что она вот сейчас, прямо здесь возьмет и умрет от горя. Да, я попросту испугался таких сильных чувств! Возвращались мы домой подавленные. Маша на прощанье положила свою холодную ладошку на мой нервно сжатый кулак, чуть слышно выдохнула: «прости, пожалуйста» – и мы расстались. А на следующее утро она, как ни в чем не бывало, улыбалась и была совершенно спокойна. Она подошла на перемене и шепнула: «всё будет хорошо, вы никуда не уедете, я знаю»… Так и случилось. Отец успокоился, всё вернулось на прежние насиженные места и жизнь потекла дальше, по надежному руслу.

Конечно, наша любовь прошла испытания, и самым страшным из них стало искушение телесное. Когда по окончании восьмого класса мы встретились после двухмесячного расставания, по привычке пошли на пляж на «наше тайное место», по привычке разделись для купания, оглядели друг друга, и вдруг нас будто током ударило! Мы смутились своей наготы, как Ева и Адам после грехопадения. Оказывается за лето мы так долго не виделись и настолько повзрослели, и нас неудержимо потянуло друг к другу, как парня и девушку – и самое страшное – это было взаимно.

Мы отводили глаза друг от друга, мы смущенно смеялись и брызгались водой, изображая веселье, но я-то чувствовал, как наши отношения повисли над пропастью полного разрыва. Маша также знала, дай она волю нахлынувшим желаниям, нашей дружбе конец, мы предадим нашу чистую любовь, ту самую, которая начинается на земле и не кончается никогда. Вода ближе к закату стала ощутимо прохладной, поэтому мы подсознательно погрузили разгоряченные тела в холод, и вдруг моё оцепенение спало, и в голову пришла простая и спасительная мысль, которую я высказал вслух: «Эврика! Маша, мы же брат и сестра! А это выше, чем мужчина и женщина», – а Маша, как это случалось и прежде, подхватила мысль и закончила фразу месте со мной: «…выше, чем мужчина и женщина». А потом на обратном пути, когда стемнело, и мы шли мимо целующихся парочек под звездами, мы заключили Пакт о Взаимном Целомудрии, который обязались хранить до смерти.

Да разве «от человеков было сие» – никак! Ангелы нас охраняли, чтобы защитить нашу вечную божественную любовь. Мы с Машей просто подчинились им, как проводникам воли Божией.

Вероятно, как следствие приобретенной в детстве mental handicap (душевная ущербность (англ.)), для меня средоточие всего прекрасного размещалось в географическом треугольнике:

«Скамейка в углу дома – Кресло в маминой комнате – Балкон, выходящий во двор». Отсюда я не только изучал вселенную, но и пропускал через сердце величие её красоты. Этот вроде бы крохотный треугольник на годы и годы стал для меня наблюдательным пунктом комбата, обсерваторией астронома, перископом командира подлодки, мастерской художника и кунсткамерой собственных переживаний. Здесь довелось пережечь в груди боль обид и позора, беспричинную радость детства от ерунды, мимолетное счастье и тоску юности, а чуть позже – мудрый светлый покой откровений.

Небо отсюда походило на карту мира, изуродованную примерным двоечником или спятившим фантастом: изъеденное по краям крышами в антеннах, потраченное кронами тополей, изрезанное лезвиями проводов. Небо выглядело линялым от пекла искусственных аргоновых солнц, разбавленное сизым удушливым смогом – но это небо! И оно таково, каково оно есть, и что толку пытаться очистить зеркальную бирюзу от бурой ржавчины цивилизации. Это моё небо и небо моих близких, соседей и родичей – наше...

Двор наш утопал в зеленых кудрях листвы, возлежал на травяном ложе. Двор наш гостеприимно распахивал объятия лавок, дорожек, спортивных площадок, пропахших бензином чрева гаражей; лабиринты кустарника – любителям уединения и асфальтовых дорог – путешественникам.

Никогда мною не овладевала «охота к перемене мест», больше свойственная натурам одержимым отчаянной скукой. Мне же и в собственном треугольном мирке жилось как в раю, словно вернувшимся на землю из древнего блаженного прошлого или занесенного свежими ветрами небесного будущего.

Конечно, и мне доводилось по велению свыше покидать лучащийся радостью след моего детства и удаляться в дикие джунгли неведомого, манящие неверным отсветом мечты и отравляющие в конце концов ядовитыми испарениями лживых наветов. Впрочем, случались изредка и там, извне, дивные секунды причастия к величию красоты вселенной, скорей всего унесенной в сердце отсюда, из детского рая и привитую на дикую землю чужбины.

Как еще объяснить те наши путешествия с братом Вадькой за три моря, вернее, за три горы, каждой из которых принадлежало своё неповторимое первозданное море.

Ему, аборигену, давно опостылили эти горы, море, крутые тропы средь колючих южных кустов, скалистые площадки на вершинах холмов, откуда открываются морские дали. Да и что ему сегодняшний цвет моря – глубокий изумруд или прохладная бирюза в серебристых чешуйках солнечных блесток, жемчужная пена по сапфировой волне или бежевый мрамор послештормового покоя! «Якби ти мені сало показав, ковбасу або вареники зі сметаною... А цього добра я вже і так багато бачив» (Реплика ленивого бандита из фильма «Служили два товарища»,1968г.).

Значит получается, я из своего дворового пятачка привозил детонатор, а уже здесь на море собирал местный порох, чтобы соорудить ментальную бомбу, чтобы – как громыхнуть по туземной спячке гурманов «ковбасы або вареников зi сметаною», чтобы население стряхнуло пыльную паутину с сонных вежд и вновь открыло для себя красоту окружающей нас вселенной. И каждый раз ввиду надвигающегося взрыва эти, которые «вже і так багато бачили» заунывно просили, чтобы нам «как всем порядочным»: выпить, закусить, опохмелиться, снова закусить – и пузом кверху на пляж с панамой на бордовой морде лица.

– Нет! – глаголом жёг народные сердца неугомонный приезжий с детонатором в сердце, – мы прямо сейчас возьмем огромный рюкзак с палаткой, закидаем туда овощной ассортимент – сладкий перец, розовые помидоры, огурцы пупырчатые, зелень ароматную, красный лук, плавки, полотенца, спички с фонарем и солью – и двинем во-о-он за ту гору, где нас ждет неведомое нечто.
– А может не на-а-а-до? – ныл в ответ абориген. – Ну, что там такого… А у нас в холодильнике пиво с чипсами, а у нас кино по первому… А?..

…И вот мы идем под непрестанный минорный аккомпанемент, обливаясь потом, по раскаленному асфальту поселка, по горячим камням побережья, по колючим горным тропам, забираясь ввысь, чтобы замереть на минуту на вершине, усладиться горней красою – да и низринуться вниз, по петляющим кремнистым дорожкам к желанному синему морю. А уж оно, родимое, зовет, манит пушистой белой пеной и тугой зеленоватой волной: идите, плывите, наслаждайтесь в диком безлюдье природной красы. И вот мы, смыв с горящей кожи пыль и соль, легкие и довольные, лазаем у полуразрушенного ноздреватого волнореза и срезаем пиратским кинжалом огромные пузатые мидии с ладонь.

Вадька собирает по берегу сухой пропеллер плавника, разжигает дымный, почти без пламени костер, стреляющий камнями в разные стороны. Я нахожу среди прибрежного мусора лист кровельного железа и раскладываю на хлопающей ржавчине ряды мидий, прилаживаю огромную сковороду на камнях над углями, пылающими жаром. Мидии – одна за другой – подпрыгивают, бурые мохнатые створки лопаются, беззащитно раскрывая сочную розовую мякоть. Мы хватаем моллюски и прыскаем в отверстую щель соком половинки лимона и, подцепив лезвием ножа, слизываем парящий железистой морской водой и лимонной кислотой студенистый сгусток и, почти не жуя, глотаем и глотаем упругую плоть моря и заедаем перцами и помидорами, разрывая пальцами и окуная в рассыпанную по плоскому камню крупные кристаллы соли, отхлебывая из оплетенной бутыли густую кровь изабеллы – и смеемся одними глазами. Чумазые, потные и облитые соками всех цветов, всхрапываем старыми конягами, падаем в шипящую пену прилива, кувыркаемся как дети в мелководье, набирая в уши и в нос воду, и выходим на берег, по лоснящейся влажной гальке, скинув с плеч десяток-другой, смыв печаль и суету монотонных дней – посвежевшими, молодыми, дерзкими!

Пока я, поглядывая на темнеющий полог неба, почти профессионально за пять минут ставлю палатку, брат как всегда с хитрющим взором пропащего наркомана, откуда-то с самого дна безразмерного рюкзака, купленного в ГУМе за девятнадцать-сорок извлекает исцарапанную гитару, но с инкрустированной перламутром розеткой, и новейшими нейлоновыми струнами – и открывает концерт под открытым небом. Откуда-то из скалистых ущелий, горных складок и колючих кустов выползают смущенно улыбающиеся парочки и, обняв облупленные плечи друг друга, поднимают глаза к фиолетовому небу, где как на фотобумаге в проявителе выступают белые пульсары звездных алмазов.

Вадька, заполучивший благодарную аудиторию, распелся, размял пальцы и глотку – и давай изливать в онемевшее со страху пространство ностальгические вокально-инструментальные перлы от шестидесятых прошлого до нулевых нынешнего столетия. Пошли вперемежку Битлз, Пламя, Лед Зеппелин, Красные Маки, Демис Руссос, Цветы, Шокин Блю, Алла Пугачева, Криденс, Юрий Лоза, Металлика, Интеграл, Юрий Антонов, Аэросмит, Беликов, Нирвана, Джо Дассен, Высоцкий, Браззавиль, Аквариум, Иглз Эйр, Окуджава, Пинк Флойд, Воскресение, Абба, Тухманов...

Мы, ошеломленные свидетели могучего таланта исполнителя, смотрим на фосфоресцирующее серебром тихое море, черно-фиолетовый небесный вельвет в звездных стразах, на рыжее пламя костра, стреляющее кремнистыми пулями, на зеленоватые трассеры летающих светлячков, на собственные блаженные рожицы, на пузатые оплетенные бутыли, пущенные по кругу, на неугомонного певца, наотмашь бьющего ногтями по струнам и орущего на изумленно притихшую вселенную свирепым баритоном, срывающимся в фальцет…

…Но повторяю: ничего этого не было, если бы я не привез с собой детонатор, прихваченный из стратегического арсенала моего дворового треугольника. А чуть позже и этот чудесный день и эту ночь до рассвета я положу на полку моей домашней кунсткамеры, на ребра пылкой груди, на миокард сердца, на излучину правого полушария мозга, отвечающего за удачный исход именно такого рода предприятий.

Ноги несут меня по дорогам странствий, а разум сквозь молитвенное биение сердца, сквозь пространство и щелкающее секундной стрелкой время… мой неусыпный разум погружается в глубокие пласты памяти.

Итак я выхожу из своего треугольника и оказываюсь за границей двора.

Домашние запахи еды, травы и цветов растворяются в испарениях асфальта, дымах смога, пыльной травы и больной пожелтевшей пятнами листвы. Родные лица соседей и друзей сменяют лица незнакомцев. А вот тихий бульвар в старых липах, редкие прохожие огибают фонтаны, присаживаются на длинных скамейках под плакучими ивами, я же сворачиваю на проспект, откуда раздаются призывные шипящие звуки. Красавец-проспект течет потоками людей, огнями автомобилей, мерцает неоном реклам. Здесь свои потоки с островами и стремнинами, омутами и утесами.

Если свернуть направо и пройти мимо гастронома и ресторана, можно приблизиться к реке, от ее большой воды пахнёт тиной, влажной прохладой, бензином и рыбой. Я же сворачиваю в переулок, мои шаги эхом раздаются по тихому каменному лабиринту, еще поворот, еще тихая вечерняя улочка, а дальше словно раскрывает череду барханов пустыня. Никого и ничего. Здесь веет духом отчуждения человека от земли, от дома, родины и народа – дух выжженной солнцем степи, пустыни, камня, песка.

И вдруг за следующим барханом балки с ручьем по дну из лиловой темноты вырастает чащоба малых домов, полудач, полудворцов. Из-за высоких заборов, как из-за тюремной стены, долетают запахи жареного лука, цветов, собачьих меток, а так же приглушенные звуки: бормотанье телевизора и пьяных разговоров на крыльце, рыдания старенького магнитофона и ворчание собак.

Мне приходилось бывать в этих домах в качестве нежданного гостя. Куда только не заносило нас с Борисом после спонтанных знакомств в ресторане. Что происходит, когда пересекаешь границу частной собственности в виде калитки в заборе? Прежде, чем добраться до уюта обжитой комнаты, необходимо пройти сквозь пелену запахов мочи, навоза, кислятины, гнилья. Потом тебя непременно познакомят с душой дома, где немного зависти, чуть-чуть высокомерия по отношению к пленникам камня и асфальта, мелкая жадность («рюмочку своего домашнего, а на закуску только соленые огурцы, мы, простите, небогаты»), лукавство и настороженность, недоверие ко всем, особенно к трезвым и вежливым, хорошо одетым горожанам «из центра».

Бывали и другие дома с другой душой: мещанские и купеческие, ветхие, десятилетиями без ремонта, с удобствами во дворе. В таких заповедниках старины, отбывала земные сроки разной длительности «прожженная» интеллигенция, одряхлевшие хиппи, спившиеся, опустившиеся, но с обязательным «понтом»: стихи, картины, старинные часы с боем, печь с изразцами, старинная Библия, древние потемневшие иконы по стенам с отставшими обоями. Нищета с апломбом и заискивающее высокомерие: авось перепадет от денег в карманах чужаков, но и брезгливое отношение к достатку других, пусть и заработанному тяжким трудом. За рекой в соснах и березах селились нувориши, с этими всё просто: хвастовство, жадность и хищное отношение к любым ценностям: взять и присвоить, а где-то рядом свои в доску бандиты, воры и мошенники, помогающие им в осуществлении стяжательства.

Всё это разнообразие большого и мелкого зла походило на яд, растворенный в самой атмосфере той части города, которая поставила себя вне церкви, то есть мирской, – там царит зло, которого необходимо «устраниться», чтобы в церковной среде «создать благо», хранимое Богом для вечности, недосягаемое для липких пальцев стяжателей наличности любым путем. Эта потребность защитить все самое светлое в себе самом от всепроникающего мирского зла – вполне естественна, и нет иного пути как через обретение церковного покрова, сквозь очистительный покаянный огонь благодати. Наверное, как благодать смирения, так и зло гордости, похожи на радиацию, которую считают в полученных рентгенах через облучение – эти лучи невидимы, без запаха и цвета. Насколько облучишься черной гордостью или светлой благодатью – настолько суров или милостив суд, как, скажем, при защите диссертации белые и черные шары. Только те шары имеют зримую форму, а духовное облучение не имеет чувственных значений, а ощущаются только последствия: выздоровление или смертельное заболевание.

Поэтому ищу незримое в зримом, духовное – в чувственном, благодать в реальном земном храме с живыми священниками, которые обычными словами раскрывают мистику смысла жизни через реальные дела: молитву, исповедь, Причастие.

Проходя круги восхождения через опыт падений и восстаний, радость и тоску, контрастных ощущений духовной чистоты или скверны – нащупываю свои приемы устранения от зла. Словно тает глыба мирского стяжания и обесцениваются удовольствия мирской жизни. И те праздники с юбилеями и символы достатка (дачи, автомобили, поездки заграницу, рестораны и власть, деньги и драгоценности) – всё становится в тягость, от всей этой суеты веет смертью. А жизнь – она словно таится в простоте поста, вольной нищеты, скромности, уединения, тишины – и тут, в пустой келье аскета творится спасение души, не только твоей, но и тех близких, за которых молишься, которых учишься любить, не смотря на их агрессию к тебе, вплоть до желания уничтожить тебя, спасителя своего. О, в этой любви к врагам – великое искусство прощения, данного по благодати Бога Любви.

Ближе к лету мой треугольный мирок накрывала жара. Липкое душное пекло полдня к вечеру сменялось приятной прохладой, текущей с большой речной воды. Люди в легких светлых облачениях выходили из домов и, степенно шагая по мягкому жаркому асфальту, лишь кое-где политому из шлангов заботливыми дворниками, заполняли тенистые парки, фонтанные улицы, песчаный берег реки, до глубокой ночи блаженствуя в музыкально-винно-пищевых волнах летнего пиршества.

После томной ленивой жары вдруг налетят дожди, следом из далекой Арктики доползут гигантские языки холода и, не успеешь насладиться акварельными красками золотой осени, как всё замирает в предчувствии самой печальной поры: природа умирает, растительная жизнь впадает в летаргический сон, в коматозный провал. Воздух, еще неделю назад кристально чистый, наполняется горечью тлеющей листвы, перечным дымом костров, пожирающих малиновым пламенем растительных мертвецов. А какие ароматы застывают под космами плакучих ив, таятся в лабиринтах улочек, поднимаются от влажной хвои, берегового песка и густых туманов реки – они заполняют грудь пронзительной сладкой болью, которую ты будешь носить под сердцем до самой весны!

Этот переполненный тревогой воздух каждым вздохом проникает в легкие, потом, покалывая в солнечном сплетении, опускается до низа живота и растекается по ногам, по рукам, ударяя в затылок – и ты замираешь в предсмертном параличе, ощущая на языке горькую ядовитую сладость сиротских слёз. …Это когда девочка еще только вчера таяла в материнской нежности, а сегодня тупо стоит на кладбище, не понимая, почему все называют мамой ту белую неподвижную куклу в ящике, терпеливо ожидая, когда же придет мама настоящая, теплая, веселая, ласковая. А завтра малышку отправят в детдом, к злой чужой тетке-воспиталке, которая станет издеваться, бить, кричать, отнимать «рационные» мясо, масло, сахар; а окружат сиротку мальчики с уркаганскими ужимками и девочки с холодными глазками и кулачками, готовыми в любой миг избить новенькую, такую нежную, домашнюю, балованную, мамину…

Очень долго можно стоять в предсмертной оторопи, пережигая в себе тонкую тоску по тающей на твоих глазах жизни, пока не выпадет первый снег и не укроет черную землю белым накрахмаленным покрывалом, пока бодрый морозец не освежит гортань и не пахнёт от овощных рядов детским запахом мандарин, а от ёлочных базаров – праздничным духом хвои, пока не замигают на лесных красавицах гирлянды радужных огоньков, а в небо не взовьются, разлетаясь цветными фонтанами, яркие вспышки салютов.

А там и Рождество и забвение тленного, облаченного в нетление воплощением на земле бессмертного Сына Божиего. А там и всеобъемлющая радость жизни, и жизни вечной, в совершенной красоте любви. Но, видимо, необходимо опуститься до самого каменного дна, чтобы потом взлететь на мощной волне в лазурные небеса и застыть на пенистом гребне, задыхаясь от счастья стремительного вознесения с земного дна в небесную высь.



Паломничество


Паломничество – это замечательный способ
познакомиться с самим собой,
это способ вспомнить себя настоящего
(«Паломничество» Пауло Коэльо)


Конечно не всегда удавалось мне беспрепятственно блуждать по катакомбам внутреннего сознания. Иной раз окружающая действительность вторгалась извне и заставляла обратить на себя внимание. Итак, вынырнув из рождественских воспоминаний, я оказался в древней столице Северо-Восточной Руси – в славном граде Владимире. Довез меня до окраины веселый молодой человек на стареньком «москвиче», он сильно припадал на «о» и буквально требовал, чтобы я ОбязательнО пОсетил истОрические памятники его рОдного гОрОда.

И вот по проспекту Ленина – куда же без него! – по улице Дворянской – строго параллельной улице тов. Дзержинского – вышел я к сооружению, напоминающему богатыря на огромных широко расставленных ножищах, в белых одеждах и в золотом шлеме – Золотые Ворота. Раньше такого рода памятники строили во всех крупных христианских городах мира в память о въезде Спасителя в Иерусалим через одноименные городские ворота.

Белый цвет памятника и название сразу напомнили о Борисе, покойном брате. Это он, сияя белым костюмом, любил на прогулке со мной напевать песню из репертуара легендарного квартета «Golden Gate» («Золотые Ворота») – «Down by the Riverside»:

I’m gonna lay down my burden,
Down by the riverside,
Down by the riverside,
Down by the riverside
I’m gonna lay down my burden,
Down by the riverside,
I’m gonna study war no more

Боря начинал приглушенным баритоном: «яйм гона лэй даун май бёрден» – далее вступал дребезжащим фальцетом я: «даун бай зэ риверсайт» – три раза; и припев: «айм гона стэди уар ноумор, ноумор, ноумор…» – мы вместе, раз десять, с негритянским спиричуэлс-подвыванием. Увлекшись совместным вокалом, мы начинали пританцовывать на ходу, размахивать руками и закатывать очи к небу. Мирные граждане, бредущие по улице с работы домой, – кто разбегались от «фулиханов» в разные стороны, а кто – их всегда было гораздо меньше – приветственно улыбались и даже подпевали – эта песня едва ли не первой пробила «железный занавес». Ее выпустили на пластинках, но купить их было невозможно, поэтому песню записывали, перезаписывали на магнитофонах с каждым разом добавляя дозу свистящего шума, заглушавшего слова и музыку.

Чем это было для нас? Свежим ветром грядущих перемен, влажной тропической жарой с ананасами и бананами, плясками и заунывными песнями негров, сверканием белых зубов и драгоценностей на дамах, длинными спортивными автомобилями, мельканием ярких огней рекламы, мощным солнечным ветром с океана, поднимающим бело-голубые волны; высокими пальмами вдоль шоссе, улыбками гордых мулаток, тростниковыми крышами над пляжными барами, боями в пятнадцать раундов профессиональных боксеров, отражением малинового солнца на стеклянных стенах небоскребов – тем, чего больше всего желаешь в молодости – блаженной свободой!..

– Дядя, а почему ты плачешь? – тонким голоском протянула девочка лет пяти. Она, подпрыгивая, увязалась за мной.
– Разве? – Засуетился я, стирая следы лицевой протечки и смущения.
– Тебя кто-то обидел? – продолжало допрос милое дитя, подняв на меня большущие серо-голубые глаза. Она встала передо мной, перегородив дорогу огромной широкополой шляпкой, которую поддерживала обеими руками, чтобы не улетела.
– А? Нет, юная барышня, просто детство вспомнил.
– Твое детство было плохим? – соболезновала девочка.
– Нет! Нет, что ты! У меня было детство самое лучшее в мире!
– Почему тогда плачешь?
– Наверное потому, что оно ушло и больше никогда не вернется.
– А-а-а!.. – пропела девочка и… куда-то подевалась. Может, ветром унесло, на крыльях шляпки?..

Пройдя торговые ряды, я пересек площадь 850-летия Владимира (ого, это уже столько!) и вплотную подошел к величественному белому пятиглавому храму – кафедральному Успенскому собору. Он возвышался на крутом берегу Клязьмы, откуда открывался просторный вид на извилистую ленту реки и долину поймы в сизой дымке. Внутри храм казался еще более огромным – откуда-то сверху, из щелевидных окон центрального барабана струились в затемненное пространство храма расплывчатые лучи солнца. Я встал в очередь к мощам великого благоверного князя Александра Невского, русского Иосифа, Солнца Земли Русской и пока стоял, наблюдая земные поклоны паломников, вспомнил слова преподобного Серафима Саровского.

"Неоднократно, – пишет Мотовилов, – слышал я из уст великого угодника Божия старца о. Серафима , что он плотью своею в Сарове лежать не будет. И вот однажды осмелился я спросить его: – Вот вы, батюшка, все говорить изволите, что плотию вашею вы в Сарове лежать не будете. Так нешто вас Саровские отдадут?

На сие батюшка, приятно улыбнувшись и взглянув на меня, изволил мне ответить так:

– Ах, ваше боголюбие, ваше боголюбие, как вы! Уж на что царь Петр-то был царь из царей, а пожелал мощи св. благоверного князя Александра Невского перенести из Владимiра в Петербург, а святые мощи того не похотели и в Петербурге их нет.
– Как не похотели? – осмелился я возразить великому старцу. – Как не похотели, когда они в Петербурге в Александро-Невской Лавре почивают? – В Александро-Невской Лавре, говорите вы? Как же это так? Во Владимiре они почивали при вскрытии, а в лавре под спудом – почему же так? А потому, – сказал батюшка, – что их там нет».

Вот так, не похотели мощи – и всё тут! И даже земной царь-реформатор святым не указ! Приложился и я к непокорным мощам Русского Солнца и попросил у благоверного князя Александра помощи в моем паломничестве. Затем уступил место следующему паломнику, а сам увидел рядом с золоченой ракой Невского Чудотворца еще одну – оказалось, это мощи благоверного Юрия Всеволодовича. Приложился и к ним, а когда разогнулся после поклона, слышу знакомый голос:

– Как думаешь, Арсений, меч, что в деснице князя, – старинный или новодел?
– Какая тебе разница? – пробурчал я. – Главное, что мощи настоящие!
– Выйдем?
– Погоди, мне еще фреску Страшного суда рассмотреть надо, чтобы, значит, страх пробил аж до самого хребта, – сказал я, напряженно вспоминая, с кем же говорю.

– Ты знаешь, что написали фреску Андрей Рублев с Даниилом Черным? – Заговорил тоном экскурсовода мой безымянный собеседник. – Это видение пророка Даниила. Уникально здесь то, что судьи Страшного Суда – а это апостолы – вовсе не страшны. Посмотри, они даже улыбаются, как бы говоря: «не бойтесь, детки, Бог милостив, если вы сюда пришли и смотрите на нас, то мы вас на Суде вас простим, потому что зря сюда никто не приходит».

Словом, искомого страха Божиего я так и не снискал! Не снискнул… Хоть и всеми силами снискивал… Ну почему!.. Почему, когда мне нужно побыть одному наедине со святыми и не торопясь прочувствовать самого себя и тихонько помолиться… Почему обязательно появится кто-то, кому нужно разрушить эту сокровенную связь моей грешной души с небесной святостью! Да не тяни ты меня за рукав, иду, иду!.. Вышел на солнце и ослеп.

– Прости, никак не могу вспомнить, где мы познакомились? – спросил я.
– И не мудрено, – закивал тот, – я стоял между тобой и Сергеем Юрским в храме «Всех скорбящих радосте», что на Ордынке в Москве. Оно конечно, знаменитый актер гораздо больше тебя заинтересовал, чем моя скромная персона. Но Сергей сразу после литургии уехал, а мы с тобой в книжную лавку зашли, там и разговорились.
– А здесь какими судьбами?
– Так Юрий Всеволодович – мой небесный заступник, я к нему сюда в гости каждый год приезжаю.

– Так ты Юрий? А я-то никак не могу твоё имя вспомнить.
– Ты дальше куда? Могу тебе предложить поездку в Новый Иерусалим? Мой друг купил автобус и катает паломников. А меня по старой дружбе – безвозмездно. Поедем?
– Благослови, отче! – заОкал я на владимирский манер. В конце концов, почему бы и нет? Не был там ни разу.

В автобусе я открыл путевой дневник и стал записывать свежие впечатления. Меня очень порадовали Иван да Марья – замечательные люди! Можно сказать, новая постсоветская генерация! Христианская… Вот и решил о них написать.



Водитель оранжевого автобуса

Небесный град Иерусалим
Горит сквозь холод и лед,
И вот он стоит вокруг нас,
И ждет нас, ждет нас
(«Дубровский» Б. Гребенщиков)

От покойной воды озера нехотя оторвался прозрачный туман, поплыл над прибрежной травой, обильно высевая жемчужные росы. Казалось, всепроникающая сырость не предвещала погожего дня. Только мужчина поднял глаза к серому небу и таинственно улыбнулся, видимо, он был из тех, кто и за облаками видит солнце. Впрочем, стоило ему выйти из старинного парка, обогнуть квартал и сделать первые шаги по широкой площади автовокзала, как солнце выглянуло из-за облака и плеснуло на землю добрую порцию яркого света. И стало ясно – в природе, в городе и на душе пешехода, который энергично шагал к огромному ярко-оранжевому автобусу.

Забравшись в кабину водителя, он запустил мотор и подал машину к очереди на остановке. Пассажиры, не смотря на уговоры девушки-экскурсовода, как всегда подталкивая друг друга, спешили занять лучшие места. Наконец, пристроили багаж, попрыгали на мягких сиденьях, кто-то опустил спинку, кто-то поднял подлокотник, кто-то открыл баночку с квасом и поднес к губам пирожок – и все как один повернулись к окну. Люди внутри оставались на своих местах, пол, крыша и стеклянная кабина автобуса – были статичны, но автовокзал с толпой людей тронулся и медленно поплыл по стеклянному экрану назад, от непознанного настоящего – в неразгаданное прошлое.

– Доброе утро! – раздался из динамиков приятный баритон. – Командир экипажа автобуса, следующего до святого града Новый Иерусалим, приветствует вас на борту экспресса и желает всем доброго пути. Меня зовут Иван, экскурсовода – Маша, она расскажет вам кое-что о том чудесном месте, куда мы все вместе направляемся. А сейчас пять минут новостей.

Следом за приветствием из динамиков полилась режущая ухо музыка, потом диктор скрипучим голосом настырного рекламного агента приступил к передаче блока новостей: аварии, наводнения, пожары, убийства, ограбления, экономический кризис… – вдруг поток словесного хаоса замер.

– А сейчас, я просто обязан поделиться с вами, дорогие пассажиры, одним открытием, которое удалось мне сделать, – голос Ивана, по-прежнему глубокий и мягкий, прозвучал торжественно. – Открытие, которое изменило всю мою жизнь – и заметьте – в лучшую сторону. Итак слушайте и не говорите, что не слышали: Бог сотворил нас не для страданий, а для того, чтобы поделиться с нами Своим блаженством, Своей любовью!

Наступил тот миг, ради которого Иван три года назад изменил жизнь. Он оставил руководящий пост в процветающей компании, купил автобус и подарил его автопарку с тем условием, что сам будет им управлять. Сказать, будто он удивил окружающих таким поворотом судьбы – значит, ничего не сказать: он всех шокировал. Всех, кроме себя и друга Юрия, с которым они вместе прошли по пути познания Истины.

Это «высокое беспокойство» началось у друзей едва ли не в детстве. Тогда мальчишки гоняли в футбол, играли в войну, а чуть позже стали бегать за девочками, а в это время Иван с Юрием зарывались в заумные взрослые книги, часами спорили о смысле жизни, гуляя по скверам и улицам вдали от многолюдья. Дворовые друзья и одноклассники иногда смеялись над странной парочкой «ботаников». Родители и учителя, поначалу всполошившись, несколько успокоились – ребята хорошо учились, занимались спортом, оставались любящими сыновьями, и в конце концов окружающие смирились с необычным поведением подростков. А несколько лет спустя, ребята превратились из неуклюжих хрупких акселератов в крепких ясноглазых парней, и тут обнаружилось одно весьма положительное свойство, которое помогло им устроить свою жизнь наилучшим образом – они стали поразительно везучими парнями! Будто судьба выделила их из толпы, как-то по-особому стала благоволить, осыпая щедрыми дарами.

«В 1656 году патриарх Никон, только что начавший церковную реформу, распорядился о строительстве нового монастыря. Вдохновенный национальной идеей "Москва — Третий Рим", патриарх замыслил монастырь как религиозный центр всего православного мира. Он должен был служить прообразом Святой Земли (и называться Новый Иерусалим), а главный собор — храм Гроба Господня в Иерусалиме», – рассказывала тем временем Маша.

Итак, новенький автобус летит по гладкому шоссе прочь от дымного мегаполиса в чистые подмосковные поля, руки автоматически крутят руль, ноги жмут на педали, Маша звонким голоском рассказывает историю Нового Иерусалима, пассажиры – кто слушает, кто дремлет, кто глазеет в окно, попивая напитки и жуя пирожки с бутербродами… А в душе Ивана творится такое!.. Что передать словами затруднительно.

Сердце вместе с порцией артериальной крови выплескивает очередной виток непрестанной Иисусовой молитвы. Тихая солнечная радость заполняет все человеческое существо. Разум рождает отнюдь не чудовищ, ведь он не спит. Бодрый его разум приносит из таинственных глубин подсознания величайшие картины вечности: адские пепельно-багровые бездны – и райские золотисто-лазурные высоты.

«Реку Истру переименовали в Иордан (Иордань). Также окрестные холмы и деревни получили новые, библейские, названия, как то Вифания, горы Фавор и Елеон, поток Кедрон. Для пущего сходства, в Палестину был командирован монах Арсений Суханов, который произвел обмеры и составил чертежи храмов. Масштабы Нового Иерусалима были намеренно уменьшены по сравнению с Иерусалимом настоящим, так что монастырь представлял собой именно образ Святой Земли, а не попытку ее собой заменить», – весело сообщала Маша, очаровательно улыбаясь.

…Однажды Юрий принёс в дом Ивана замечательную книгу отца Серафима Роуза «Не от мира сего» – толстенный покетбук в полторы тысячи страниц. В ней рассказывалось, как Евгений Роуз, воспитанник американской семьи англиканского вероисповедания, так же как они с Юрием, «взалкал» и встал на путь познания истины. Вполне разочаровавшись в религиях Запада, упрямо исследуя религиозные течения Востока, Евгений нашел попутчика и друга Германа, и они вместе однажды пришли в Православие. Отец Серафим Роуз говорил, если человек встанет на путь истины и будет честен и настойчив на своем пути, он обязательно придет к Православию и в нем найдет всё, что он так мучительно искал – Истину.

«В 1658 году на насыпанном холме в излучине Истры началось строительство собора. Сам Никон в 1658 году из-за явных разногласий с царем Алексеем Михайловичем объявил, что слагает с себя патриарший сан, и до 1664 года жил в скиту в Новоиерусалимском монастыре. Затем он все же вернулся в Москву, где в 1666 году был лишен сана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Уже при новом царе, Федоре Алексеевиче, он смог получить разрешение вернуться в Новый Иерусалим, но умер по дороге. Никон был похоронен в Новоиерусалимском монастыре.»

Иван с Юрием к тому времени успели исследовать и даже кое-что познать на практике из различных философских и религиозных течений. Только это ощущение мистического голода не проходило. Нечто незримое настойчиво указывало им на опасность того или иного пути. Совсем рядом жили своим надмирным служением православные храмы, но то ли атеистическое воспитание, то ли огромные завалы лживого исторического мусора в головах, то ли просто бытовая гордость – не позволяли им войти в храм и стать в ряды верующих.

А тут американец!.. Им, русским парням!.. Открывает сокровище, которое у них рядом, на соседней улице – дома!..

Сразу и позор, и радость открытия, и мощный всплеск «алчбы» – нахлынули на соискателей истины, и началась новая жизнь. Только войдя в храм, распахнув Православию душу, Иван с Юрием поняли, что так сильно удерживало их на пути поиска. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» – тут вам и разгадка голода-алчбы, и блаженство и насыщение! Только приняв Православие всем сердцем, друзья обрели всё, что так мучительно и долго искали. Здесь, нашли ответы на тысячи вопросов, не позволявших им спокойно спать и предаваться удовольствиям земной жизни. Здесь они познали истину и истина сделала их свободными.

«В Откровении Иоанна Богослова мы встречаемся с двумя свидетельствами о храме в Горнем Иерусалиме. В одном месте апостол Иоанн говорит: "Храма же я не видел в нем (Горнем Иерусалиме), ибо Господь Бог Вседержитель - храм его, и Агнец" (Откр.21:22). Но в ряде других мест Откровения ясно говорится о некоем таинственном "храме Божием", который "отверзается на небе" (11; 1:19; 15:5-8) и в котором есть "престол Бога и Агнца", на престоле этом - "Сидящий" - Господь, рядом с Его престолом находятся двадцать четыре малых престола для "старцев" - "священников", перед престолом Вседержителя горят "семь светильников", далее стоит "золотой жертвенник" (4:2-5; 8:3) и окрест всего этого совершается определенное Богослужение (15:6; 4:8; 19:1). Следовательно, в Горнем Иерусалиме нет храма в земном смысле, как особого здания для молитвенных собраний, но некий таинственный "храм Божий" там все-таки есть!»

Да, земное и Небесное, временное и вечное, суета и мир – вошли в его сердце и стали соседствовать там, на огромной глубине раскрытого истиной сознания. Очищение души в таинстве исповеди, причастие Тела и Крови Сына Божиего, непрестанная чудотворная молитва и всегда желанный пост – мало-помалу сделали своё дело. «Никто не может служить двум господам; ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Невозможно служить Богу и мамоне» – эти слова, будто семена упавшие на почву души со временем проросли, и случился долгожданный кризис: Иван бросил прежнюю жизнь и всё переиначил. Так он купил автобус и стал возить паломников в святой град – Новый Иерусалим.

Вот они – чем-то похожие, чем-то разные и каждый по-своему уникален – сидят за его спиной и вместе с ним едут в земной Иерусалим, Новый Иерусалим – символ небесного. Как-то духовник обители сказал Ивану, что в последние времена каждый верующий христианин на себе сорок неверующих в рай поднимет. Иван сразу представил себе автобус, едущий по земным ухабам в Небеса. Он сидит в кабине водителя за рулем, он знает куда и как ехать, каким образом уберечь людей, потому имеет благословение священника и его непрестанное молитвенное содействие. За его спиной люди, спящие, слушающие слово Божие или рассеянные, мужчины и женщины, дети и старики, бодрые и унылые, веселые и печальные, преступники и законопослушные – такие разные люди. Что их объединяет? Что привело в один автобус? Как-то Иван прочел у замечательно святого простеца – преподобного Силуана Афонского: если Бог положил тебе на ум желание молиться за человека, это значит, Он хочет спасти этого человека твоими молитвами.

Иван автоматически управлял автобусом, краем уха отмечал как вдохновенно сегодня рассказывает Маша, перед глазами неслась под колеса дорога, слева и справа – леса, поля, поселки; сверху по синему небу их сопровождал эскорт белых облаков, сыпало солнышко яркими лучами, а там – еще и еще выше – «над небом голубым» он видел таинственным образом сверкающий прекрасный «город золотой» – Новый Небесный Иерусалим. Именно туда направлялся их автобус, по земле – в Небеса.

Иван посматривал иногда в глубину салона, чувствуя прилив любви к людям, иногда пробегал глазами по списку пассажиров, вплетая в Иисусову молитву их святые имена. И если Бог через его молитву хочет спасти этих людей от адских мучений и привести в Своё совершенное блаженство любви – то до последнего дыхания будет Иван молиться за людей и вести свой оранжевый автобус по земному пути-дороге в Царство Небесное.



Мальчик мой

Грех спрашивать с разрушенных орбит!
Но лучше мне кривиться в укоризне,
чем быть тобой неузнанным при жизни.
Услышь меня, отец твой не убит.
(«Сын! Если я не мертв, то потому…» И. Бродский)

Мальчик мой, с этой минуты я стану обращаться к тебе чаще и чаще.

Не кажется ли тебе, что внутренние монологи, которые слоятся и закручиваются галактическими спиралями в моей несчастной голове… Не кажется ли и тебе, что обращение к моему пока незримому собеседнику, почти ангелу, только во плоти ребенка – привнесет в мыслительный хаос столь желанную направленность, стремительный вектор, указующий путь к истине?

Что я знаю о моём мальчике? Пока ничего определенного… Хотя, знаешь, ведь если я обращаюсь к тебе, это значит только одно – ты есть. …Ну, хотя бы в моем воображении. Впрочем может статься, ты существуешь в некотором отдалении и оттуда придешь ко мне, когда потребность в тебе станет невыносимой, как муки совести. И тогда ты своей крохотной ручкой с пухлыми пальчиками притронешься к моему раскаленному лбу и скажешь что-то вроде «не бойся, я с тобой» – и отпадет окалина ржавчины с души, и мы с тобой… Чем обычно занимаются с детьми? Ну, скажем, выйдем из дома и пойдем, куда глаза глядят, только чтобы идти и смотреть по сторонам и видеть траву под ногами, кусты сирени, деревья в цвету, синеву неба, вдыхать чистый ароматный воздух. А я постараюсь всё это видеть твоими глазами и чувствовать твоими органами чувств, не отравленными ядами цивилизации, прозрачными для восприятия добра, изначально заложенного в людях, животных, птицах, растениях.
Ведь ты появишься, не так ли?..

Может, тебя родила знакомая мне женщина, или ангел в виде аиста принесет на крыльях, или подкинет тебя к моей двери отчаявшаяся мамаша, или в каком-нибудь детдоме ты бросишься ко мне на шею, а я пойму, что это ты, мой мальчик! Не знаю… Такие события всегда в воле Божией, которую я ищу, как Диоген искал с фонарем человека, ищу и часто ошибаюсь. Только верю, что если ты уже меня слушаешь и если ты где-то существуешь, то Господь обязательно сведет нас в крохотной точке бесконечной вселенной, и мы станем настоящими друзьями, неразлучными друзьями на всю жизнь.

Какой ты сейчас? Наверное, совсем еще крохотный, может даже зародыш, состоящий из нескольких клеток, делящихся в женском теле… Только знаю, каким бы ты ни был, ты уже меня слышишь и понимаешь каждое слово, потому что не к клеткам плоти я сейчас обращаюсь, а к твоей бессмертной божественной душе, которая мудра изначально, потому что цело-мудренна, то есть естественно и нераздельно умна божественной мудростью. Быть может, твоё тельце сейчас нежно и хрупко на вид, но душа-то сильна и способна на самые необычные формы общения, нечто вроде телепатии или молитвенного откровения. А может, твоя душа сейчас в этот миг рядом со мной, и ты не только слышишь, но и видишь меня, как Ангел-хранитель? Это я по грехам своим тебя не вижу, а ты – чистый, целомудренный и безгрешный – видишь и слышишь, а может даже, знаешь про мою жизнь больше меня самого?

Например, я не знаю, как тебя зовут. Могу лишь чисто умозрительно предположить, что если у такого грешника и непутёвого как я, столь великое имя – Арсений, то наверняка у тебя оно звучит… Ну скажем, Павел! А что! В честь великого первоверховного апостола, обтекшего всю вселенную, и вместе с тем, просто и очень даже по-русски: Павел, Павлик, Паша. Когда-нибудь и это откроется мне. Ну что ж, буду рад познакомиться, мой мальчик. Буду очень рад.

Когда я нашел себе терпеливого собеседника и пока разговаривал с ним, меня самого благоверный Александр Невский водил дорогами Святой Руси. Из Нового Иерусалима я попал в Сергиев Посад, где в толпе многолюдной Лавры поклонился мощам преп. Сергия и омылся в бурных струях святого источника в Малинниках.

Оттуда, переполненный святой силой, напитанной от Сергиева Гремячего ключа, направился в Переславль-Залесский. Купался в Плещеевом озере – колыбели русского флота. На этих ветреных водах учился царь Петр вождению парусных судов. Крохотный городок походил на подсвечник, где сияли свечами монастыри и храмы, и самый известный из них – Преображенский собор. Своей архитектурной лаконичностью собор немного напоминал Дмитриевский во Владимире и храм Покрова-на-Нерли – над четырехугольным храмом возвышается единственная луковица купола.

Строгая научная тетечка на вопрос, служат ли в храме, ответила сурово: «только музей-заповедник с его исторически-научным потенциалом способен сохранить эту жемчужину древнего зодчества для мировой культуры». Что поделать, обошел собор, прислонился лбом к прохладному белому камню и простоял так, пока бдительная тетечка не нашла меня, и не накричала, и не прогнала. Как учил меня отец Сергий: «приложись к святыньке да и отойди в сторону, дай другим дорогу, а помолиться можно всюду – Господь нас и на дне морском, как апостола Иоанна, услышит».

Ярославль я предполагал пройти «по касательной»: все-таки большой шумный город. Мимо фонтанов, декоративных фонарей и цветочных клумб дошел до места слияния Волги и Которосли, где стоял памятник тысячелетию города (это уже столько!) с золотым орлом на вершине колонны. Конечно, постоял на Стрелке у беседки, которую полюбили кинооператоры, и уж думал покинуть древний град. Но залюбовался красно-бело-зеленой церковью Илии Пророка, узнал у бабушки в белом платочке, что завтра в Ильин день будет единственная служба в году и решил тут причаститься. И на постой меня пригласила эта самая бабушка. Мы с ней вместе исповедовались на всенощной, ужинали, вычитывали правило к Причащению – а уж в память знаменитой молитвы пророка Илии, отверзшей небеса, сидел ночью на полу, зажав голову между коленей – это уж один.

После причастия мы, счастливые и мирные, шли в дом, а старушка возьми и скажи:
– Ну что, Арсеньюшка, теперь-то поди в Кострому направишься?
– Если говорите в Кострому, Анна Ильинишна, то так тому и быть.
– Ой, а что мне тебе туда собрать-то! У меня там ведь любимая племяшечка Верочка живет – уж такая красавица, аж дух захватывает.
– Ну вы уж того, что-нибудь полегче, я ведь на себе потащу.
– А и то правда. Ладно, я ей колечко моей мамы через тебя передам – вот и будет легкий и ценный гостинчик. – И вручила мне серебряное чернёное кольцо с ярко-синей бирюзой.

Покормила меня старушка, вышла провожать на улицу – и надо же! – нам навстречу идет с чемоданом сосед Анны Ильиничны – Павел.
– Куда направился, Паша? – спросила бабушка.
– В Кострому по Волге, – ответил мужчина и посмотрел на меня: – Не желаете ли присоединиться?
– Раз вы так говорите, то, конечно, желаю, – ответствую я, соответственно.
– Тогда надо поторопиться, наш лайнер отходит через сорок минут.

Теплоход «Димитрий Пожарский» принял нас на борт, и матросы отдали швартовы. Забурлила свинцово-охристая вода, плавно развернулось трехпалубное круизное судно и вышли мы в фарватер на самую середину, на самую глубину могучей реки. Бросили в крохотную каютку с двухъярустной кроваткой вещи и сели на кресла, расставленные вдоль борта, любоваться зелеными кудрявыми берегами, жадно вдыхая свежий речной ветер.
– Теперь понимаете, Арсений, почему я предпочитаю плавать по воде!
– О, да! Это весьма и весьма!..

В Костроме Павел помог найти дом на Ямской, где проживала таинственная племяшка, сказал на прощанье: «Смотри, брат, не влюбись в Верочку, а то голову потеряешь!» – и удалился. Видимо с этим домом и с этим именем у него связаны не очень радостные воспоминания, может, племяшка отшила бедолагу, а он до сих пор страдает, декламируя из Асадова: «А девушка была так близко, как жизнь и молодость она». Не без трепета нажал я на кнопку звонка на двери, врезанной в высокий забор. Дверь сама собой открылась, и я вошел в яблоневый сад, в глубине которого белел кирпичный одноэтажный дом. Мне навстречу вышел седоватый мужчина лет сорока пяти и сразу открыл объятья:

– А мы вас ждем, Арсений! Аннушка, сестрица моя позвонила и предупредила, чтобы я гостя дорогого встретил как положено.
– Вот оно что! А я-то думаю-гадаю, что такое, почему незнакомца так уважительно встречают-привечают.
– Так ведь Аня сказала, вы сегодня причастились? А такой гость в дом – Бог в дом.

За столом нам с Юрой прислуживала Верочка. Я не сразу решился рассмотреть её, да и девушка не задерживалась, поставит чашку с огурцами – и нырьк в кухню. Наконец, я решился и попросил Юру позвать дочь, чтобы выполнить поручение Анны Ильиничны.
– Вот, милая барышня, гостинец вам от тетушки. – Протянул я подбежавшей девушке колечко в коробке. – Теперь я понимаю, почему она подарила вам кольцо с этим камнем, – сказал я, слегка оторопев, – у вас глаза такого же синего цвета.

Тут мы смутились втроем и замолчали, только Вера надевала колечко, отводила руку и любовалась обновкой. Наконец, я пришел в себя и сказал отцу:
– Да, Юрий Ильич, предупреждали меня насчет красоты вашей дочери, но чтобы вот так… Она же само совершенство!
– Как пятый элемент? – прозвенел голосок девушки. – Там героиню, которую играет Мила Йовович, все так называют: само совершенство! Хи-хи! Ой, большое-пребольшое вам спасибо, Арсений! Колечко очень красивое.

– Ну ладно, егоза, успокойся и посиди с нами, – сказал Юрий.
– Что, не просто такую дочку воспитывать, да еще без матери? – спросил я.
– Да нет, вообще-то она у меня скромница, послушная, из дому не выгонишь. Это она при вас… Видно понравились вы ей. Вообще-то это редко случается. Вера по глазам сходу определяет, каков человек и что у него на уме.

Как-то очень просто и непринужденно я оказался в этом доме желанным гостем. Хотел на недельку-другую задержаться, а вышло надолго. В первый же вечер, когда мы втроем преодолели первое смущение, я вкратце рассказал свою историю, Варя долго пронзительно посмотрела на меня и вдруг сказала:

– Арсений, у вас тут будет очень важная встреча. Придется вам подождать. Так что устаивайтесь поудобней и надолго.
– Вот так она всегда, – вздохнул отец, – скажет что-нибудь, а потом всё исполняется.


Вот так, мой мальчик, я познакомился и остался жить с этими замечательными людьми. Юрий устроил меня к себе на работу на деревообрабатывающий завод, я работал кладовщиком, отпускал пиломатериалы, имел достаточно времени, чтобы читать, молиться и ходить в храм. Верочка попривыкла ко мне и совершенно открылась, как близкому родственнику. Мне нравилось быть с ней рядом, чем-то она напоминала мне Машу: такая же чистая, искренняя, светлая. Юра всё время зовет меня в начальники, но я ему объясняю, что наруководился на всю оставшуюся жизнь.

Знал ли я о чудотворной Феодоровской иконе Пресвятой Богородицы? Конечно, мой мальчик. Но, понимаешь, словно тот участок сердца, в котором жила эта икона, онемел, был заблокирован свыше… Прошло много месяцев, пока настал срок, и я прильнул к святому образу, вмиг почувствовал, как он дорог, какая светлая сила от него исходит невидимым, но мощным сиянием. Верочка рассказала, что этот образ – молельная икона князя Александра Невского. Так вот кто меня сюда привел! Впрочем, я и не сомневался.

Рано утром по дороге в Богоявленский кафедральный собор, Вера сказала: «Сегодня у тебя встреча!»

В соборе, наполненном людьми, не замечал я ни толпу вокруг, ни роскошную золоченую сень вокруг образа. Кто-то за моей спиной тихо произнес: «да это не образ, это Она Сама – Пресвятая владычица наша» – и с той секунды именно Пресвятая Богородица стояла предо мной и пронизывала меня ласковой материнской любовью.

А после праздничной литургии я вышел из собора, оглядываясь, искал Веру, а нашел его. Он стоял в потертом подряснике на паперти и собирал милостыню. Я подошел к нему, положил сложенную купюру в синюю кружку и посмотрел на него – и утонул в этих прозрачных бездонных озерах. Господи, сколько там всего жило, сколько повидали эти глаза! Да, мой мальчик, передо мной стоял настоящий живой святой. Он поднял кружку, ссыпал деньги в карман рюкзака и сказал: «Пойдем, брат!» И я пошел за ним, мимо Верочки, которая всё понимала; мимо Юрия, который с печалью прощался со мной последним долгим взглядом; мимо людей, домов, деревьев, рек, дорог – мимо всего земного. В ту минуту я был уверен, что пришел последний день моей жизни, что вот сейчас, этот старый монах поднимется на небеса и за руку возьмет меня с собой – туда, высоко-высоко, туда, где нет боли и мрака, где нет предательства и лжи, но всё свет, истина и покойная радость.

Но старый монах привел меня на берег Волги и, как раньше в детстве с Машей, и как раньше в юности с Борисом – мы долго сидели у текучей воды и говорили. То есть, говорил в основном монах, а я слушал…



Тамерлан и Тамерлан

Каждый вечер освежай свой ум мыслями о смерти.
И пусть так будет всегда. Воспитывай свой разум.
Когда твоя мысль постоянно будет вращаться
около смерти, твой жизненный путь будет прям и прост.
(Хагакурэ. Книга самурая»)

По краю дагестанского села, раскинувшегося на холмах Кавказа, неспешно шагал странник в черной одежде с посохом в руке. Он изредка поднимал сощуренные глаза на золотистый шар солнца, утопающий в зеленых волнах предгорья, на извилистую сверкающую ленту реки, на стрелы тополей, взлетающие в сизое небо над кудрями садов и белыми крышами домов – и вновь опускал взгляд под ноги, на пыльную тропу, перебирая сухими губами тихие слова и пальцами – шерстяную нить в узелках.

В это время в одном из домов за обширным, некогда гостеприимным столом, понуро сидел юноша, пил водку, закусывая каурмой – бараньими потрохами с изрядным количеством зелени и чеснока. Он жадно всматривался в угол над холодильником, откуда с красочного портрета властно взирал великий завоеватель, непобедимый и жестокий Тамерлан. Там же зеленел бронзовый бюст, рядком висели цветные фотографии памятников Темир-Аксаку в Ташкенте и Самарканде, а также деньги – узбекские сомы – с его изображением и копия ордена с хищным профилем.

Неделю назад снова приходил Аслан и в последний раз предложил ему подумать об участии в банде:

– Тебе всего-то и придется, что докладывать нам о перемещении русских войск и на время прятать оружие, предназначенное на продажу, – говорил бородач с лошадиным лицом в военном комбинезоне. – С каждого ствола ты получишь сто долларов. – Видя, что юный Тамерлан тупо молчит, проявляя слабость, непозволительную для настоящего мужчины, бандит прошипел на прощанье: – Решай! Только не забывай, как поступает эмир Умар с теми, кто его предает.

Завтра ему, Тамерлану Хасановичу, предстоит дать ответ грозному боевику. Завтра решается его судьба – или он пособник бандитов, но живой, – или предатель «освободительной войны», но… вряд ли живой… Понятно, почему они так в него вцепились: мать давно умерла, отец недавно подорвался на русской мине, живет юноша один в большом доме, глухая старуха-тетка не в счет, а до лагеря Умара – рукой подать, только речку перейти.

– Что молчишь, великий Тамерлан? – тихо спросил юноша у портрета завоевателя. – Как мне поступить? Ты видишь, нет со мной отца, нет мамы, родичи сбежали подальше от границы с Чечней. Один я… – Он глубоко вздохнул. С отвращением отхлебнул глоток водки, по вкусу напоминающей скипидар, привычно послал проклятие на головы изготовителей дешевой подделки. Сипло продолжил: – Ты бы, наверняка не сомневался! В твоей героической жизни всё было просто и ясно с самого рождения. Ты – воин, сильный, храбрый предводитель непобедимого войска. Твой путь настоящего мужчины был прямой, как стрела. Помоги мне, великий Тамерлан!

В дверь постучали, на пороге бесшумно, как тень, появился незнакомец, седой старик в черном длинном одеянии. Он пристроил посох в углу и молча сел за стол, напротив оторопевшего юноши. Тамерлан встрепенулся и смущенно убрал бутылку водки со стола. В комнату молча прошаркала старуха-тетка, поставила перед гостем тарелку с душистой каурмой и чистый стакан. Затем поднесла старику миску с водой, а когда тот обмакнул пальцы, протянула полотенце. Так же молча поклонилась и вышла.

Все это время в голове Тамерлана мысли прыгали, как бешеный ишак. С одной стороны, ему надо хорошенько подумать о завтрашнем ответе боевику, с другой, по законам гостеприимства, необходимо принять почтенного гостя с должным вниманием… Пить водку при нем тоже стыдно, а он без нее уже не может ни есть, ни спать… Вот свалился на мою голову, вздохнул парень.

– Да ты не вздыхай, сынок, – чуть слышно сказал старик, – я ведь не мешать тебе пришел, а помочь.
– Кто вы? Чем помочь? – пролепетал Тамерлан.
– Чем… – эхом повторил старик и поднял на юношу ясные глаза, которые словно бирюза на сером бархате, горели на темном лице в обрамлении седых волос. – Ты завтра должен дать ответ, который решит всю твою судьбу. Так ведь? Вот я и пришел сюда, чтобы помочь сделать правильный выбор.

– Да кто вы? – спросил ошарашенный юноша. – Я вас не знаю.
– А вот это неправда, Тамерлан Хасанович. Ты меня знаешь и очень неплохо. Я смотрю, ты даже паломничал по местам «боевой славы» эмира Тимура. – Старик небрежно показал за спину, на музейную экспозицию над холодильником. – Ты чуть ни наизусть выучил летописи, написанные его историками.
– Ну и что, – все больше недоумевая, лепетал юноша, борясь с раздражением в душе, – вы-то какое имеете отношение к великому Тамерлану?
– Самое прямое, сынок!

Вздохнул старик, встал, подошел к яркому портрету, погладил бронзовый бюст, небрежно коснулся фотографий, денег и копии ордена в рамочках. Потом повернулся лицом к хозяину дома и слегка улыбнулся.
– Что, не узнаешь? Это я, Тимур ибн Тарагай Барлас, более известный, как завоеватель мира великий Тамерлан.

Странный гость выждал с минуту, пока парень глотал воздух, как рыба на берегу, потом подошел к нему и коснулся рукой головы юного Тамерлан, – тот сразу обмяк и шепотом спросил:
– Разве так бывает? Ведь вы… Ведь Тамерлан умер шестьсот лет назад!
– Бывает, Тимоша, – невозмутимо произнес старик. – Когда человек живет с Богом в душе, то и не такое случается. Ты уж мне поверь.
– Насколько мне известно, – сказал юноша, – Великий Тамерлан знал наизусть Коран и всюду распространял Ислам. Так что он всегда жил с Аллахом в сердце.
– Неужели ты думаешь, что верующий в Бога человек станет проливать реки крови, выстраивать стены и пирамиды из черепов пленников?

Или, как у вас сейчас: захватывать школы, роддома, брать в заложники детей, беременных женщин, мирных граждан и убивать их? Разве Божьи дети могут нарушать завет Божий «не убий»? Разве верующий в Бога способен лить реки крови, грабить, насиловать – и при этом мечтать о рае с шашлыками, вином, курением опиума и обнаженными красотками?

Наступило молчание. Видимо, в душе юного Тамерлана снова поднялось смятение. Его отец всегда говорил, что нужно честно работать, помогать ближним и ни в коем случае не участвовать в грязных делах бандитов. Хасан всю жизнь прожил именно так, но он всегда оставался бедным и ничего не оставил сыну, кроме полусотни овец и клочка земли, на котором нужно в поте лица выращивать хлеб. Зато воины Аллаха имеют самые богатые дома, берут в жены самых красивых девушек, ездят на дорогих джипах и летают заграницу, когда им вздумается. А разве богатство не является знаком благоволения Аллаха? Сколько раз юный Тамерлан говорил с отцом на эту тему! Сколько пытался доказать свою правоту, только старый Хасан упрямо твердил, что необходимо жить своим трудом, пусть даже и в полной нищете, но обязательно честно, чтобы не стыдно было перед Создателем и людьми.

– Как же вам удалось прожить столько лет? – с трудом скрывая ехидство, спросил юноша.
– Если ты помнишь из истории, Тамерлан с трехсоттысячным войском в 1395 году две недели стоял в Ельце и собирался напасть на Москву и разграбить. Как пишут историки, «внезапно» завоеватель поменял планы, развернул войско и отправился в южный набег на Крым. С чего бы это! Тамерлан никогда не отказывался от своих планов. Значит, что-то случилось! Ты был в Москве?
– Был два года назад.

– Ты помнишь в самом центре Лубянскую площадь? Там еще огромное здание ФСБ. А рядом стоит монастырь, он построен в честь избавления Москвы от нашествия Тамерлана в 1395 году. Тогда князь Василий трезво оценил шансы русского войска и понял, что Тамерлан в один миг сомнёт русских воинов, и Москва ему достанется даром – жги, грабь, убивай, никто не помешает. Что оставалось делать русскому князю? Только одно – обратиться к Богу за помощью. Тогда он посоветовался с митрополитом Киприаном и объявил по всей Руси пост и всеобщую непрестанную молитву к Богу. А так же вспомнил об избавлении Матерью Божией Царьграда от войск язычника Хозроя и послал во Владимир за образом Владимирской иконы Богородицы. Десять дней и ночей несли на руках святую икону из Владимира в Москву. Весь русский народ, от мала до велика, день и ночь, стоял на молитве и воздевал руки к Божией Матери, умоляя Заступницу отвести беду. Всё население Москвы вышло встречать святой образ – и в этот самый час Тамерлану явилась Богородица в сопровождении святых…

Юный Тамерлан во все глаза смотрел на старика и ловил каждое слово.

– А теперь я расскажу не как в летописи, а что произошло со мной, бывшим жестоким завоевателем. В тот час я дремал в шатре и вдруг вижу как отверзаются небеса, оттуда на меня изливаются потоки света. Я ослеп, потом очнулся и увидел как с высокой горы ко мне спускаются святые с золотыми жезлами, а вслед за ними – вся в сиянии ярче солнца – лучезарная Жена в окружении тысяч ангелов. Раньше я никогда ничего не боялся, но в ту минуту страх меня просто парализовал, я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни слова сказать – только стоял, как вкопанный, и молча смотрел на великую светозарную Жену. Она сказала мне: «Уходи прочь из Святой Руси. Эта страна находится под моей защитой!», и каждое слово эхом разнеслось по бесчисленным ангельским легионам, копья у них в руках полыхнули ярким огнем. Тогда я понял, что не одолеть мне это святое воинство, они вмиг превратят меня и моих воинов в пепел.

Когда я очнулся, вдруг понял, что это явление Божией Матери меня всего изменило. Мое окаменевшее сердце будто расплавилось и ожило. Я со стыдом и страхом вспоминал, как убивал людей, как грабил и разрушал целые государства. И понял я в тот миг, что больше не смогу жить как прежде. Гордость моя растаяла, а на ее месте в сердце появилось горячее желание искупить свои преступления, любой ценой. И я ушел из шатра, и побрел куда глаза глядят.
– А как же завоевание Малой Азии, Кавказа, Индии?..

– А это… Видишь ли, был у меня брат по имени Джуки. Он родился слабым и болезненным и с раннего детства меня боготворил. Он стал моей тенью, моим двойником. Когда мне повредили ногу и пальцы на руке, он обратился к врачам, и они сделали ему операцию, отрезали часть коленной чашечки и фаланги двух пальцев руки. Потом он упрямо копировал все мои ранения на своем теле. До того дня 26 августа 1395 года, он стал моей копией, он знал все мои планы, усвоил мою речь и все воинские приемы. Он всюду был рядом со мной, а чтобы его не приняли за меня, он использовал грим и особую одежду. Когда я сказал ему, что бросаю всё и ухожу умирать за свои преступления, Джуки понял, что настал его звездный час и он… стал мною. Он клялся, что уйдет из пределов Руси, завоюет весь мир, он обещал преумножить мою славу. …А я смотрел на него, слушал и понимал, что всё это меня совершенно не волнует. Ночью я оделся во все черное, сел на коня и выехал в сопровождении Джуки на северо-восток. Когда мы отъехали подальше, я сошел с коня и дальше пошел пешком.

– Вот повезло вашему брату!
– Не думаю. Даже если весь мир покорить, а душу свою навечно погубить, что толку от такой жизни! Той ночью я шел под звездами и обращался к Божией Матери. Я говорил, что выполнил Её повеление, признался, что больше не могу жить как прежде и просил Её направить меня на верную дорогу. Вдруг вспомнил, как перед походом на Русь мне читали хроники хана Батыя. Там говорилось о загадочном событии: когда он подошел к стенам Рязанского монастыря и уже был готов дать команду на штурм, вдруг ему явился апостол Иоанн Богослов и велел не трогать монастырскую крепость и уйти прочь. Тогда Батый один пошел к монахам, они вынесли икону Иоанна Богослова и хан поставил на образ свою охранную печать – и ушел оттуда ни с чем. Тогда я понял, что мои слова услышаны Богородицей, и это Она направила меня в Иоаннов монастырь. Так я попал в обитель, и меня, спустя год окрестили, а затем постригли в монахи с именем Иоанн. Так что теперь я монах Иоанн.

– А почему вы до сих пор живы? – спросил Тамерлан.
– Видимо, мера совершенных мною преступлений еще превышает меру искупления. К тому же сам апостол Иоанн Богослов тоже ведь не умер. Он велел себя похоронить живым. Наутро пришел один из его учеников, опоздавший к погребению, и попросил откопать могилу святого, чтобы отдать последнее целование любимому учителю – а могила-то оказалось пустой, только вся усыпана тонким белым ароматным прахом. Тогда и вспомнили слова из Евангелия, им написанного, где говорится, что ему надлежит не умереть, а как пророку Илии в теле подняться на небеса, чтобы при антихристе проповедовать.

А еще, пока я странствовал по земле, встретился с Агасфером, и понял, что можно жить как он, тысячи лет, странствовать, проповедовать и ждать Второго пришествия Христова. Так и путешествую из страны в страну, и прихожу к тем людям, кто нуждается в моем слове. Услышал и твой зов – и вот я в доме твоем, чтобы помочь сделать самый главный выбор в жизни. Так ты решил, что ответить Аслану насчет участия в банде Умара?

– Пока не решил.
– Скажи, а разве завет отца для тебя ничего не значит?
– Какой завет? – Дернулся юноша всем телом. – Ничего такого он мне не говорил.
– Тимоша, лгать бесполезно. Не забывай, сколько мне лет и Кто открывает мне правду.
– Да я, короче, это…
– Смущаешься? Понятно. Впрочем, может быть ты чего-то и не знаешь. Так я тебе расскажу. Я ведь был там…
– На чьей стороне? – с вызовом бросил Тамерлан.
– На Божьей, сынок, – вздохнул монах с печальной улыбкой. – А теперь послушай. – Рука монаха взметнулась, откинув широкий рукав подрясника, и оградила рассказчика крестным знамением, как щитом.

Тамерлана передернуло, но он смолчал и замер, превратившись в огромное ухо.
– Твой покойный отец Хасан Рамазанович был честным крестьянином, всю жизнь работал на земле, всегда помогал соседям.

Руки у него были золотые, а честь и совесть – как у праведника. Ты его не любил, ты его стыдился, потому что достопочтенный Хасан учил тебя трудолюбию и терпению. Тебе же с детства хотелось совсем другой участи. Завоеватель Тамерлан, Железный Тимур, Великий Хромец – вот кто пленил твоё сердце. Жестокий? – Отлично! Кровавый? – Тем лучше! Хромой? – И это ничего: «боевые ранения украшают мужчин!» А то, что охромел он не в честном бою, а был пойман пастухами за воровство овцы и попросту избит, как обычный воришка – этого тебе знать не полагалось. Конечно, лживые историки в своих летописях изобразили получение ранения как подвиг, чтобы никто даже не заподозрил великого Тимура в мелком воровстве… Только правда в том, что вот это колено повредил не меч врага, а изуродовала суковатая дубина пастуха. А эти два пальца на руке отсекла не дамасская сталь – а острые клыки пастушьего пса.

Тамерлан как зачарованный разглядывал беспалую правую руку и выпрямленную хромую ногу монаха.

– Твой отец отказался вступать в банду Умара, и тот затаил на него злобу и велел вашему соседу Магомеду следить за ним. Когда боевики захватили блок-пост, десятерым русским солдатам удалось скрыться в вашем селе. Одного из них Хасан Рамазанович укрыл в подвале. Умар во время зачистки вашего села захватил шестерых солдат и потащил их на поле, что видно из вашего окна, и там жестоко казнил ребят. Ты во время казни забрался на чердак и в бинокль наблюдал за тем, как бандиты отрезали головы безоружным солдатам. Был там и я… И всё видел своими глазами, и горячо молился Господу, чтобы Он укрепил дух солдат. Умар, когда сам взялся за кинжал, кричал в кровавом безумии раненому солдату: «Отправляйся в ад!» – а я видел, как ангелы сходили на землю, забирали душу воина-мученика и сопровождали её на Небеса. Видел я и ту огненную бездну, в которую падали поганые души несчастного Умара и остальных палачей.

Монах поднял глаза на Тамерлана и тихо сказал:

– Видел и тебя на чердаке дома у слухового окна. Ты стоял с биноклем и постоянно сбивал резкость трясущимися от страха пальцами. Ты вспоминал о моих кровавых преступлениях и даже молился мне, чтобы я взамен животного страха дал тебе храбрость и жестокость. Твой отец в это время в подвале кормил русского солдата Федора и как мог, успокаивал его. Ведь и твой старик, и мальчик боялись так же как и ты. Только Хасан боялся за сына и за русского парнишку, а ты – за свою ничтожную жизнь. Тебе, наверное, неизвестно, как умер твой отец?

– Он подорвался на русской мине, когда пас овец.

– Нет, опять тебе наврали, Тимоша. Ваш сосед вышел покурить анашу на крыльцо перед сном… С тех пор, как он стал предавать Умару односельчан, он уже не мог спокойно заснуть, поэтому одурманивал совесть наркотиком. Тогда Магомед и увидел, как ночью твой отец выпускает Федора, переодетого в штатскую одежду с мешком еды. С утра пораньше доложил предатель об этом Умару, и тот с двумя головорезами следующей ночью забрался в ваш дом, оглушил Хасана и унёс в лес. Вон в тот, что виден из вашего окна, – показал монах беспалой рукой. – Ты как обычно, выпил бутылку водки и спал как убитый. В том лесу и расстрелял твоего отца Умар, а потом твой приятель Аслан в его бездыханное тело бросил гранату, чтобы инсценировать подрыв на мине. Как видишь, правда всегда обходит тебя стороной. И там я был, на месте казни твоего отца-героя, и видел, как ангелы его душу возносят на Небеса. Так что, Тамерлан, своим отцом ты можешь гордиться.

– Так это Умар с Асланом отца убили? – прошипел юноша, сжав кулаки. – Клянусь, зарежу обоих!

– Нет, Тамерланчик, не для того я пришел к тебе, чтобы ты убивал, а для того, чтобы сам был готов умереть за правду. А насчет этих несчастных из банды Умара не беспокойся. Умара уже убили в Грозном, а остальных – одного за другим – поймают и осудят на пожизненное заключение. В тюрьме их зеки приговорят к смерти и убьют. Сейчас речь о тебе. Твой отец сознательно пошел на спасение русского солдата. Да, он боялся, как любой нормальный человек, но не позволил страху возобладать в душе над совестью. Когда бандиты ночью пришли в ваш дом, Хасан знал, что его убьют. Ему еще дважды предлагали изменить свое решение и стать пособником бандитов. Хасан отказался и тем самым сознательно пошел на мученическую смерть. Ты понимаешь?

– Зачем?..
– А затем, Тимоша, что твои родители были тайными христианами. Они по очереди посещали храм Знамения Богородицы в Хасавюрте. У них в подвале хранится древний каменный крест, который со времен апостола Андрея Первозванного в вашем роду передавался от поколения в поколение.

– Отец что-то говорил мне о тайнике в подвале. Но не говорил, что это крест.
– Это потому, что видел, как ты склоняешься к богатой нечестной жизни. Видел, как сердце твоё черствеет и каменеет…
– Постойте, уважаемый…Тамерлан…
– Отец Иоанн.

– Хорошо, отец Иоанн… Когда мы с отцом ездили в Москву, а потом я с экскурсией побывал в Узбекистане, я видел там много богатых людей. Они жили в роскошных дворцах, ездили на шикарных машинах, ели в дорогих ресторанах, одевались в бутиках. Я смотрел на них, а потом на отца, и на себя… Мне тогда так обидно было! Мы с отцом, чтобы заработать на поездку, несколько лет гнули спину, отказывали себе во всем, копейку к копейке собирали. А эти богатые люди в минуту тратили в десять раз больше денег – и хоть бы что! Я спрашивал отца, почему Бог не дает нам хотя бы в десять раз меньше, чем этим счастливчикам! Почему он всю жизнь горбатился, но оставался нищим? А отец только глаза опускал и ничего не сказал.

– Потому что сын в ту минуту, уже предал и его, и маму, и Бога. Ты позволил в сердце твое войти шайтану, то есть демону сребролюбия. Но ты не знал, что там в Москве, он каждое утро, пока ты спал, тайком ходил на утренние службы в церковь и там молился о тебе, чтобы уберег тебя Бог от вечной погибели. Он тогда на коленях просил Божью Матерь его самого погубить, только бы ты остался живым.
– Скажите, уважаемый Тамер… отец Иоанн, почему Бог такой жестокий? Зачем Ему нужно обязательно мучить простых людей?

– Снова ошибаешься, сынок, – невозмутимо сказал старик. – Бог – есть одна любовь, и от Него только радость и свет, отцовская забота и защита. А несчастья приходят от врага человеческого, когда мы уклоняемся от Бога и соблазняемся вражьими уловками. Вот смотри, ты позавидовал богатым, возненавидел отца, поверил вранью – и даже позволил себе упрекать Бога в жестокости! Ты ушел от Бога и попал в сети врага человеческого. И если завтра ты согласишься помогать бандитам, то твоя душа погибнет навечно!

После смерти тела, твоя душа пойдет на суд Божий, а там демоны, которые тебя обманули и заставили служить им, заявят права на твою душу. «Он наш! Он нам служил! Он отвернулся от Бога!», – будут они кричать. Ангел хранитель в это время будет только плакать о тебе и ничего сделать не сможет, ведь ты на самом деле предал Бога и ни разу Его не просил о прощении и спасении души. Ты, крещенный в младенчестве именем Тимофей, снял крест, выбросил его и перестал стремиться к вечной жизни.

Ты целиком поглощен земной, которая в любую секунду может оборваться. А разве человек, то есть чело (разум), устремленный в век (вечность), переставший устремляться в вечность, может считаться человеком? Нет, человеком он быть перестает. То есть он продолжает выглядеть как человек, но сердце его окаменело, душа умерла. «Он носит имя будто жив, но он мертв», – сказал апостол Иоанн в Откровении. Так что в эту ночь, Тимофей, ты выбираешь между вечной жизнью и вечной смертью.

– Но я не могу!.. – воскликнул юноша.
– Вот поэтому я здесь, в твоем доме. Не волнуйся, я тебе помогу.
– Как? – Тамерлан показал на бедную одежду старика, на его седины, на тощую фигуру. – Вы уже не тот великий завоеватель, вы слабый и старый человек…
– Да, в чем-то ты прав, сынок. Только, знаешь, в жизни Божьего человека действуют совершенно другие законы, чем у земных людей, потерявших свое человеческое предназначение. У нас всё наоборот: слабость имеет огромную силу, нищета дает немыслимые богатства, а унижения поднимают выше царского престола. Твой отец в земной жизни был небогат, но честен – и честен до смерти. Если бы ты видел, как сейчас сияет его душа, в каком великолепном месте он сейчас пирует, и какие великие святые его обнимают, как брата! О, если бы ты видел, в каком страшном месте находится душа Умара, который по своему безумию делал зло…

– Хочу! – сказал юный Тамерлан, поднявшись со стула. – Слышите, я хочу это увидеть!
– Хорошо, сынок, – сказал монах, вставая. – Сделай то, что сделал для тебя твой отец.

Старик подошел к холодильнику, убрал оттуда изображения Железного Хромца и поставил иконку Пресвятой Богородицы «Владимирская».

– Встань на колени перед Великой Женой, которая победила непобедимого Тамерлана. Встану и я, как твой отец. И мы с тобой помолимся.

Старик тяжело опустился на колени, следом за ним неуклюже встал на колени юный Тимофей-Тамерлан. В комнате прозвучали первые звуки предначинательных молитв, потом «Господи, благослови! Пресвятая Богородица, спаси нас…» – юноша с трудом, свинцовой рукой, начертал на себе крестное знамение, упал на лоб без чувств и замер. Монах оглянулся на упавшего в обморок юношу и бесстрастно продолжил молитву.

Когда Тимофей пришел в себя, окна позолотил рассвет. Воздух в комнате казался чистым и ароматным, будто в лесу. Он огляделся, увидел по-прежнему стоящего на коленях монаха, который тихо-тихо повторял короткую молитву и перебирал пальцами левой руки узелки на четках. За полуоткрытой дверью, в кухне на коленях стояла старуха-тетка, опираясь локтями на табурет, обнимая руками старинный каменный крест, и беззвучно шептала свою молитву.

В сердце, там где раньше в каменном мешке трепетал гнусный слякотный страх, – в сердце Тимофея поселилась тихая светлая радость.
– Скажите, отец Иоанн, той ночью, после явления Божией Матери, вы чувствовали то же, что и я?
– Примерно…
– Скажите, а почему там, в огне кричал и извивался, как змея, рядом с Умаром – бандит Аслан. Ведь он сегодня должен прийти ко мне.

– Видишь ли, Тимофей, когда ты мысленно попросил Пресвятую Богородицу спасти тебя… Нет, Аслан еще жив. Во всяком случае телесно. Но его арестовали, скоро осудят на пожизненный срок, а в тюрьме он умрет.
– Откуда ты знаешь! – не веря своим ушам, радостно воскликнул Тимофей.
– Оттуда же, откуда ты узнал о судьбе отца и печальной участи твоих врагов. Бог нам с тобой открыл.

Монах говорил очень тихо, видимо устал, но каждое слово капало в сердце юноши каплей горячего воска, всё более и более расплавляя камень и воспламеняя свет. Монах посмотрел на лицо Тимофея и сам едва заметно улыбнулся, прошептав себе под нос: «Надо же, шестьсот лет наблюдаю это преображение и каждый раз радуюсь как малое дитя».

– Тимош, сынок, ты видел в какой славе пребывает твой отец…
– …Да, это так красиво! У него роскошный дворец, будто из золота и бриллиантов!
– Но ты видел, как страдают те несчастные, которые возомнили, будто могут за Господа Бога решать судьбу человека. Ты видел, как они мучаются…
– Так им, шакалам, и надо!.. – воскликнул юноша.
– Да простит тебе Господь эти слова, – грустно произнес монах. – Сердцу Божьего человека жаль всех, всякую тварь, животинку и травинку, а уж тем более человека, даже если он был твоим врагом. Ведь эти несчастные сильно страдают. Они тоже ведь жертвы, как и ты был… Господь тоже молился Богу Отцу о прощении тех, кто Его казнил, и нам завещал так делать. Давай поблагодарим Господа за твое спасение и помолимся о прощении этих несчастных людей.

И они оба, преодолевая усталость и обычное человеческое отвращение к убийцам, – бывший великий завоеватель мира Тамерлан и бывший его поклонник Тамерлан-младший – стали молиться о прощении заблудших. Стар и млад – просили пощады тем, кто сам был беспощадным, и на душе у них с каждым словом становилось чище и светлей.



На край света


Девушка от общества вдали
Проживала на краю земли
(«Выдумка» Михаил Светлов, 1929)



– …Ну вот, брат, а ты хотел сегодня умереть, – сказал отец Иоанн, когда закончил своё чудесное повествование. – Да у тебя дел еще на две жизни хватит.
– Надеюсь, отец Иоанн, вы не хотите сказать, что мне как вам, предстоит жить шестьсот лет?

– Нет, нет, – помотал он головой. – Такого я и врагу не пожелаю. Но тебе жить еще и жить, да не тужить. Сейчас с востока к нам приближается человек. Ты его не осуждай, он воин, а воинам приходится поступать не всегда красиво. Кровь она, знаешь ли, никого не красит. Но через него Господь вершит Свою волю, которой мы должны подчиняться. Ты пойдешь с ним. Он вернет тебя на твою дорогу. Ничего не бойся. Думаю, скоро ты познакомишься с одним очень хорошим человеком, которого ты называешь «мой мальчик». Бог да благословит тебя, брат Арсений.
– Арсений Станиславович, прошу вас пройти со мной в машину.

Не оглянувшись на говорящего, я уже знал, кто это. Но это было выше моих сил – оторваться от монаха и пойти с Макарычем в его «волжанку». Отец Иоанн хлопнул меня по плечу и сказал: «Иди! Так надо…» Я глубоко вздохнул и подчинился.

В машине Макарыч сказал:
– Арсений Станиславович, Виктор очень настоятельно просит вас приехать к нему. В связи с завершением операции, он переходит на нелегальное положение.
– Хорошо, я сегодня же вылечу. Только самостоятельно, один, хорошо?
– Ладно.
– Как мой брат Юра?
– Мы всё с ним решили. Он даже погасил… хм… задолженность заводу.
– Это каким образом?

– Я нашел человека, который купил его камни… простите, ваши камни… за бесценок, реквизировал и продал их нашему проверенному ювелиру, и таким образом погасил долг Юрия Станиславовича. Там еще кое-что осталось – так мы перевели на ваш счет. Юра стал начальником ЖЭКа в поселке «Ностальгия», более известном под названием «бараки». Тот заказ выполнили, получили новый. Так что у нас все нормально.

– Спасибо тебе, Макарыч.
– Арсений Станиславович, насчет Маши…
– Пожалуйста, ни слова! – взбрыкнул я. Не хватало еще с ним обсуждать любовь моей жизни. Этот человек меня по-прежнему раздражал.
– Хорошо… – Он покорно опустил голову, как верный пес, получивший от хозяина удар плетью. Ну и выдержка у служивого! – Позвольте я посажу вас в самолет?
– Хорошо. Только в Буэнос с… этим самым… Айресом я сам полечу.

– Вот билеты, документы, адреса и телефоны. – Алексей Макарович протянул мне конверт.
– …Явки, пароли, валюта, секретные коды… – съязвил я напоследок.
– Пожалуйста, поторопитесь, у них там прорыв, всё очень серьезно.
– Хорошо. Я все понимаю. Едем!

Из Костромы первым же рейсом я вылетел в Москву. Разумеется, о том, чтобы заехать домой, не было и речи. В чём и с чем был – так и полетел из Шереметьево в Париж. Пару часов побродил по стеклянным трубам аэропорта Шарля де Голля, пытаясь хоть краем глаза увидеть Париж, но до самого горизонта тянулись зелено-бурые поля, растворяясь в сизой дымке горизонта. В баре, где пил кофе, глянул на себя в зеркало – нечто потрепанное и заросшее как «хиппи волосатая», в одном из магазинчиков переоделся в приличный дорожный костюм, в парикмахерской побрился-постригся и стал похожим на подвижника последних времен, то есть, внешне ничем не отличался от окружающих.

А тут пришло время садиться в Боинг-777 компании «Эйр Франс» до Буэнос-Айреса. Во время 14-тичасового перелета, больше частью спал и молился. Наконец, сквозь молитвенный шепот, сонные грезы, чтение Борхеса, шум двигателя, паутину широт и меридианов – прорвался голосок стюардессы: мы притопали, ребята, обуйтесь в ремни безопасности, приготовьтесь ко всему.

Наш самолет, похожий на огромную белую касатку, лег на правое крыло и по длинной круговой траектории стал снижаться. В иллюминаторе сверкнул горчичный край океана, вода плавно покачивала на поверхности карту города, похожую на мозаичный тротуар с проросшей между белыми плитками травой. По мере снижения на лике мегаполиса прорастали стеклянные небоскребы, тенистые ущелья улиц, широкие ленты проспектов, квадраты дворцов и парков. Даже с орлиной высоты стала заметна роскошная красота города.

Только мой взор устремлялся дальше, за смазанную голубоватой дымкой линию горизонта – туда, где на вольных просторах пампы бурлила латиноамериканская экзотика. Туда, где в тонких руках креолок стрекотали кастаньеты, под грубыми мозолистыми пальцами мулатов бряцали гитары, бил по груди рокот барабанов, вздымали рыжую пыль стада черных быков, гонимые бесшабашными гаучо… Туда, где по влажной сельве, опутанной лианами, длинными острыми мачете прорубали тропы конкистадоры, индейцы, рабы кофейных плантаций; где пальмы и секвойи подпирали выцветшее от жаркого солнца небо, а соленый океан лизал корни мангровых зарослей по краю материка.

О, эти воспоминания мятежной юности, напитанные сочными романами Жоржи Амаду, запустившему в Россию сотню романистов-латиносов, фильмы – как их, вроде «Зорро», так и наши, к примеру, «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», с погружением в латинскую экзотику! И всё это – от Мексики до Аргентины – как нечто единое, бурлящее, щемящее – где загорелые мачо в сомбреро с ножами за поясом танцуют танго с креолками в цыганских юбках, а затем, нарубив сахарного тростника, собрав корзину кофейных зерен, обедают под пальмовым навесом, запивая кашасой и мускатом жареное мясо со жгучим красным перцем.

В импортированной южно-американской культуре мы сквозь пропагандистские мучения трущобных воришек и проституток разглядывали очень ценные для нас – белозубое веселье и головокружительную свободу «угнетенных масс трудящих», привычно занимающих места в огромных кабриолетах, несущихся по идеально-гладким дорогам навстречу пенистой океанской волне, ну в крайнем случае, – на гнедом мерине – с богатого колониального ранчо на многотысячный ковбойский праздник – родео. И вся эта тропическая романтика напоминала коктейль из терпкого вина с ананасовым мармеладом, обдающий жаром яркого солнца и кипящей потом страсти.

Откуда в парнишке южно-американская грусть!..

На серо-белый асфальт аргентинского международного аэропорта Пистарини я вышел уже в сопровождении шофера в традиционно-сером костюме, который, взяв меня под локоть, энергично проводил до черного автомобиля марки «мерседес» и посадил на заднее сиденье. Как только автомобиль тронулся, стеклянная перегородка между водителем и мной поднялась, и мне на плечо опустилась легкая рука Маши. Она стала еще красивей и светлей. Она улыбалась той самой доброй девичьей улыбкой, от которой всегда таяло сердце. Голос звучал по-прежнему мелодично:

– Ну, здравствуй, возлюбленный братик Ной. Наконец-то я дождалась твоего приезда. Ты так долго странствовал по Руси – тебе это помогло?
– Здравствуй, Машенька. Не знаю, если честно. Только долгий путь, как видишь, привел меня сюда, к тебе и… еще к мальчику. Что за мальчик, Маша?
– А это мой сын Павлик. Надеюсь, вы подружитесь. Знаешь, он очень похож на тебя в детстве – такой же умный, светлый и задумчивый.
– Что-то мне подсказывает, что я с ним отсюда уеду один. Вы мне его отдаете?
– Да, Арсюш. Ты же знаешь, нам больше некому доверить наше самое большое сокровище.
– Как ты, Маша? Макарыч сказал, что у вас тревожно.

– Да в общем нормально, как и должно быть. Волноваться тебе не стоит. Всё хорошо. – Она легонько хлопнула меня по руке. – Ты обязательно должен здесь попутешествовать. Это очень красивая и интересная страна. Чего тут только нет: Атлантический океан, северные тропики и южные ледники, горы со снежными вершинами и зеленые равнины, обезьяны, пумы, броненосцы, шиншиллы, очковые мишки, фламинго, пингвины, колибри… Патагония, Анды, Огненная Земля, гаучо, рыбаки, аргентинское танго прямо на улицах и площадях, ресторанчики… А сколько тут наших! Буэнос-Айрес называют южным Парижем…

– Машенька, успокойся, не забывай, у меня по географии тоже была пятерка. Только после паломничества по Руси, меня напрочь перестала интересовать заграница. Как отрезало.
– Правда? Так жаль. Я думала мы полетаем на вертолете, пока есть возможность. Ну вот, приехали! – сказала она, таинственно улыбнулась и выскочила из машины и скрылась в густом кустарнике.

Я оглянулся. Казалось, мы находились в тропическом лесу – такая густая обильная растительность окружала двухэтажный особняк. Только сейчас обнаружил, что погода прохладная – температура не больше двадцати градусов – и вспомнил, что здесь, в начале сентября на южном полушарии сейчас самое начало весны. Тот же шофер провел меня в мою комнату, предложил позавтракать и оставил одного. Я принял душ и задремал.

На послеобеденную сиесту появился Виктор. Он обнял меня, похлопал по плечу и усадил напротив к камину. Выглядел он постаревшим и смертельно усталым. Как всегда, говорил коротко и только по делу.
– Арсений, у меня к тебе просьба. В связи с переходом на нелегальное положение нужно увезти от греха подальше Павлика. Хочешь, живи на нашей подмосковной даче, хочешь в любой нашей квартире, а можешь и у себя дома – на твое усмотрение. О деньгах не беспокойся. Нужны будут нянечки, врачи, водители, охрана – будут лучшие. Ты не хочешь поездить по стране?

– Пока еще не знаю. Ничего кроме усталости не чувствую. В голове неразбериха.
– Понимаю. Но если решишь… Есть вертолет, можешь воспользоваться. Только лучше поскорей увези мальчика отсюда. Хотя бы через пяток дней. А?
– Хорошо. А где мальчик?
– Он в горах, на вилле. Мы его там прячем. Павлика доставят сюда перед самым отлетом. Столица для него сейчас опасна. Ну, всё, дорогой Арсений, мне пора в кабинет. Очень много дел. Прости. Твой шофер отвезет тебя куда скажешь – в любое время суток. А сейчас, еще раз прости! – встал и вышел.

Да, весело они тут живут! Минут пять я любовался огнем в камине. Заглянул давешний шофер:
– Ничего не желаете, Арсений?
– Как вас зовут, простите?
– Сергей Михайлович, можно просто Михалыч.
– Как вы думаете, не поздно еще совершить обзорную прогулку по городу?
– Ну что вы, тут ближе к вечеру только начинается самое интересное. Поедемте!

Когда мы сели в автомобиль, он надел наушник и извинился:
– Я вынужден непрерывно быть на связи со службой безопасности. Вряд ли поэтому смогу быть хорошим экскурсоводом.
– Да мне и не надо. Я, знаете ли, Сергей Михайлович, об Аргентине много читал и фильмы видел, так что меня интересует только дух города, вкус, запахи, цвет… Понимаете?
– Конечно. Когда нужно остановиться, нажмите кнопку справа на двери, выходите и гуляйте, сколько пожелаете. Я, конечно, буду недалеко, но постараюсь глаза вам не мозолить. Если заблудитесь или я вам понадоблюсь, поднимите руку – я сразу подойду. Да, чуть не забыл! – Он протянул мне бумажник с наличными и кредитными карточками, а также сотовый телефон.

Пока Михалыч протирал стекла, я держал дверь открытой, жадно вдыхая густые тропические запахи. Опять же из самшитового кустарника вынырнула Маша, приложила палец к губам: «конспирация, батенька» и села на сиденье рядом со мной, мягко хлопнув дверью. Когда автомобиль тронулся с места, прошелестел шинами по щебенке и выехал на улицу, Маша сказала:
– Мы живем и сейчас проезжаем район Тигре – самый экзотический район, заложенный в ХIХ веке богатыми аристократами. Виллы и бунгало утопают в тропической растительности и стоят на берегу реки Тигре. Сейчас аристократия облюбовала себе другие районы, а дома в Тигре можно купить, если повезет. Нам повезло и мы купили.
– Словом, живете, словно акулы колониализма. И чему вас только в школе на уроках истории учили!

– А знаешь ли ты, мой дорогой братец, как называется этот город?
– Буэнос-Айрес, что означает «хороший воздух», что весьма сомнительно для мегаполиса.
– Это только окончание названия. А полностью по-испански звучит так: Ciudad de la Sant;sima Trinidad y Puerto de Nuestra Se;ora de Santa Mar;a de los Buenos Aires, а переводится как «Город Пресвятой Троицы и Порт нашей Госпожи Святой Марии Добрых Ветров».
– Здорово! И название города, и твой испанский. Долго учила?

– Нет, походила по улицам две недели с разговорником, а на третьей неделе – слушаю сама себя и удивляюсь: да я же говорю по-испански свободно. Это называется «эффект погружения в среду».
– Нечто вроде того погружения в омут рабочего барака, которое нам Юра устроил?
– Да, вроде того. Послушай, а зря ты на него тогда обиделся.

– Это, Маша, не обида. Я чувствовал себя так, будто отравлен ядом. Мне понадобилось много месяцев полного отрешения от производственной среды, чтобы очиститься от яда. Понял я одно: никогда не буду начальником. Лучше с протянутой рукой на паперти стоять, чем смотреть на людей и думать про себя: когда ты меня предашь? Там, где в воздухе носится дух честолюбия и стяжания, люди находятся в постоянной опасности соблазна.
– Посмотри, мы выехали на набережную Пуэрто-Мадеро.
– А что это за белые стрелы над водой?
– Это «Женский мост». На этих бутонных стрелах на вантах подвешена пешеходная дорожка.

– Ты говоришь, набережная, а я что-то не вижу океанских просторов.
– Город стоит на берегу не океана, а реки Ла Плата, самой широкой в мире – аж 230 километров.
– А как же ты хотела меня на берег океана свозить?
– Для этого лучше съездить в курорт Мар дель Плата – там 17 километров песчаных пляжей и чистая вода. Только в сентябре несезон – холодно. А сейчас мы сворачиваем на проспект 9 июля – еще один мировой рекордсмен по ширине – 128 метров.

Поплутав по кварталам, остановились на краю парка у белого храма с пятью синими луковицами куполов, зажатого между жилыми домами.
– Это Свято-Троицкий Собор – первый русский храм в Аргентине. На его строительство Государь Николай Александрович пожаловал десять тысяч рублей. Здесь уникальный кузнецовский фарфоровый иконостас. Служат в нем примерно раз в месяц. А вообще в БА семь православных храмов, и еще несколько в пригородах и курортах.

Поклонившись престолу храма, вернулись в центральный район. По противоположной стороне проспекта пронеслись один за другим груженые песком «камазы».
– Буэнос-Айрес называют южноамериканским Парижем. Я смотрю тут такое же обилие дворцов, фонтанов, парков. А вон те небоскребы, как в Нью-Йорке. А вон те дома – будто из Мадрида. Давай, пообедаем где-нибудь?

– Скажи Михалычу, что тебе нужен знаменитый ресторан Ла Кабрэра.
– А сама?
– Ну, ты же мужчина! Меня тут давно не принимают во внимание. Как говорила бабушка, наше бабье дело – телячье.

– Сурово!.. Так чем знаменита эта точка общепита?
– В основном, своими стейками. Здесь подают самое нежное и сочное мясо в мире – эль асадо, называется. Только подождать придется, но это того стоит.

Под чутким руководством Маши я заказал асадо, суп чорба и пирожки эмпанадес, и мы погрузились в ожидание. Я как охотничья собака вдыхал душистые кухонные ароматы и стремительно набирал аппетит. В кармане обнаружил книжечку аргентинского классика Борхеса «Расследование» и прочел вслух:

«А буэнос-айресские площади – благородные купели свежести, патрицианские собрания деревьев, подмостки любовных свиданий – это единственная заводь, где улицы на минуту отходят от навязчивой геометрии, разрывают сплошную линию домов и, как толпа после бунта, кидаются врассыпную.
Если буэнос-айресские дома – это робкое самоутверждение, то площади – дворянское достоинство, ненадолго дарованное тому, кого оно осеняет.
Буэнос-айресские дома с красной плиткой или цинком крыш, с этими сиротами внезапных башенок либо лихих козырьков над входом, похожи на прирученных птиц, которым подрезали крылья. Улицы Буэнос-Айреса, которые уводит в глубину проходящая шарманка, жалкое излияние души. Улицы с тонким и сладким привкусом воспоминаний, улицы, где бродит память о будущем по имени надежда, неразлучные, неизгладимые улицы моей любви. Улицы, которые без лишних слов ладят с нашей высокой печатью – здесь родиться. Улицы и дома моего города, да не оставит меня и впредь их широта и сердечность».

– Неплохо? – спросил я с поддевкой, зная невысокое мнение Маши о Борхесе.
– Гениально! Так можно написать только о любимом городе. Поэзия, почти белый стих…

После сытного обеда мы прошлись по мощеной улице и на крохотной площади увидели, как несколько пар танцуют под магнитофон аргентинское танго.
– А не тряхнуть ли нам стариной, подруга? Помнится, мы с тобой на школьном вечере танцевали танго.
– Ну что ты, Арсюш, – потупилась она, – ты только посмотри, как страстно они танцуют. Это не танец, а сплошная эротика. Кстати, раньше танцевали танго только в борделях. Пойдем в машину.
– Как скажешь, сеньора.
– Ну что, Арсюш, поедем смотреть ночной БА?

– Нет, достаточно, Маш. Я всё это много раз уже видел: дома, улицы, дворцы, пальмы, цветы… Люди как люди, ничем от наших не отличаются, только говорят по-испански. Мужики так же как у нас во дворе собираются в кучки обсудить политику, футбол, вкусный обед с мясом. Женщины кокетничают, как всюду. Ничего нового. Что еще? Горы – видел Кавказ, пампасы – что наши степи, животных можно и в зоопарке рассмотреть. Океан? Хватит с меня и нашего Черного моря. Так что, милая сестрица, пора обратно домой.

– Почему-то я так и подумала, что ты долго здесь не выдержишь.
– Может и остался бы подольше, но не после моего паломничества. Привык, знаешь ли, к одиночеству, тишине и уединенной молитве. Остальное мне ни к чему. Так что, как сказала местная звезда Эвита Перрон: «Не плачь по мне, Аргентина!»

– Прощай, мой дорогой Ной! Я тебя люблю… – сказала Маша и вышла из автомобиля.


На следующий день Виктор отвез меня в аэропорт имени министра Пистарини. Чуть позже в зону таможенного досмотра доставили мальчика. Он оказался именно таким, как я себе представлял: тихий, грустный, молчаливый, с большими изучающими тебя глазами. Мы обнялись:
– Здравствуй, мой мальчик. Вот ты какой.
– Здравствуй, Дарси.
– Прочему Дарси, я ведь Арсений?
– У нас был садовник Дарси, он меня любил.

Виктор сдержанно обнял сына и передал его крохотную ручку мне: он твой. Я растерянно крутил головой в поиске Маши.
– Тебя что-то беспокоит, Арсений? – спросил Виктор полушепотом.
– А разве Маша не придет меня проводить? – спросил я, недоуменно.

– Маша?.. Что с тобой, Арс? – Виктор смотрел на меня как на больного. – Маша умерла родами четыре года назад…




Прекрасное далеко

От чистого истока
В Прекрасное Далеко,
В Прекрасное Далеко
Я начинаю путь
(«Прекрасное далеко», сл. Ю. Энтина)


– Дарси, скажи, пожалуйста, – тихо произнес мальчик, – это я убил маму?

Мы долго сидели в накопителе аэропорта. За окнами лил дождь. Я молча пытался понять, что произошло. Мальчик рассматривал людей, интерьер, струи воды по стеклам витражей и так же молчал. Потом вдруг внезапно прояснилось, вышло красное солнце и затопило ярко-оранжевым светом все вокруг. Мы сели в самолет, он поднялся над мутной водой Ла Плата, развернулся над океаном, и в иллюминаторе мы с Павликом долго еще наблюдали роскошный закат солнца в алых, абрикосовых, оранжевых переливах. И вдруг прозвучали эти слова, первые со времени прощания с Виктором:

– Дарси, скажи, пожалуйста, это я убил маму?
– Нет, ну что ты, – прогудел я. – А почему ты об этом спрашиваешь?

– Но ведь мама умерла, когда меня рождала.
– О, Господи, Павлик, дорогой мой мальчик! Ну, что за фантазии! Маму твою Бог забрал к Себе.

– Почему? Мне не положено мамы? Я плохой?

– Нет, и ты не плохой, и мамы далеко не всем детям положены. Просто пришло время, Господь посчитал, что Маша готова идти к Нему на Суд и взял к Себе. И не наше дело об этом роптать. Просто надо это принять со смирением.

Павлик выскользнул из ремней, сполз с кресла, вскарабкался ко мне на колени и порывисто обнял за шею. Я почувствовал, как часто-часто бьется его сердечко, погладил рукой горячий выпуклый затылок, он вздохнул и успокоился. Отстранился, внимательно посмотрел на меня, вытер слезы и спросил:

– Арсений, – впервые он обратился ко мне по имени. – Ты ее тоже любишь?
– Да, мой мальчик, я люблю Машу. Она всегда со мной. – Я показал пальцем на левую часть груди: – Вот тут, в сердце.
– Ты тоже плачешь о ней?
– Нет… да…. Но это нехорошо. Не по-мужски. Это человеческая слабость.

– А мама к тебе приходит?
– Несколько раз она прилетала ко мне, и мы с ней говорили.
– Ко мне тоже…
– И как она к тебе приходит?
– Просто так… – пожал он плечами. – Как папа, или Михалыч, или Дарси. Она берет меня за руку, и мы гуляем по саду или по парку. Иногда садится рядом со мной в машину или вертолет и улыбается мне.

– А папа или Михалыч ее видели?
– Нет, они даже говорить об этом не разрешают. И мама просит не говорить о ней ни с кем, кроме тебя.
– Вот видишь, а ты говоришь, умерла! Да она живей некоторых живых…
– Да, это точно, – улыбнулся мальчик. Перелез на своё место, откинулся на спинку кресла и мгновенно заснул.

Через сутки, поздно вечером, нас в аэропорту встретил Макарыч и на своей верной «волжанке» довез до дома. Мы вошли в квартиру, в которой я не был четыре года, но здесь было чисто и свежо, будто кто-то постоянно жил и наводил порядок. В холодильнике обнаружилось множество продуктов, кастрюля борща и сковорода с котлетами и кашей. Я помог мальчику принять душ, надел на него пижаму, покормил и уложил спать. Хоть Павлик мужественно перенёс все невзгоды перелета с двумя пересадками, но после трёх ложек борща заклевал носом и уже на моих руках отключился и засопел.

Мне же было не до сна. Как это часто со мной бывает, огромное количество впечатлений витало вокруг обрывками рваной бумаги и не давало покоя. Я зажег лампаду и встал на молитву. Глаза Пресвятой Богородицы с Владимирской иконы излили прямо в сердце светлую струю покоя – и после завершающей «Достойно есть» я почувствовал, наконец, мир в душе и уселся в кресло. С полчаса бездумно смотрел на иконы, огонек лампады и проживал чувство покоя. Вдруг боковым зрением, скорей почувствовал, чем увидел справа белое пятно – оно будто манило меня светом. Оглянулся – на зеленом сукне стола лежало письмо. Я встал, взял в руки потрепанный конверт и прочел обратный адрес: «Буэнос-Айрес… Тигре… Мария Смирнова». Смирнова?.. Ах да, ведь это по мужу. Письмо летело ко мне больше четырех лет. Открыл и стал читать слова из прошлого.

«…Ранним утром первого сентября я – семилетняя девочка – проснулась от предчувствия великого события, которое обязательно наступит сегодня. Но ни День первоклассника, ни День знаний, ни начало школьной жизни, ни даже первый солнечный день после полумесяца проливных дождей – не обещали чего-то великого, нет… Сквозь закрытые веки упрямо пробивался луч солнца, заливая уютный сонный мирок оранжевым светом и пробуждая меня задолго до звонка будильника.

Всё я поняла в тот миг, когда папа с мамой поставили меня в шеренгу взволнованных первоклашек и поймала на себе внимательный взгляд мальчика по имени Арсений. Я и раньше видела его в детском саду, что через дорогу от нашего. Как и я, он иногда подолгу стоял у решетчатого забора, густо заросшего ползучим плющом, и сквозь душистые листики разглядывал дорогу, проезжающие мимо автомобили, прохожих – тоже, наверное, как и я, в приступе одиночества ожидал родных, которые заберут его из детсадика домой. Сегодня Арсений не скользил взглядом светло-синих глаз с девчоночьими ресницами по возбужденным лицам плотной яркой толпы – мальчик смотрел на меня, но так, словно видел весь мой оранжевый мир и всё моё будущее. Как сказал бы папа: «То был не взор мальчика, но мужа!»

Казалось, Арсения и меня в ту минуту связало нечто таинственное и невидимое, но прочное и неразрывное, что соединяет двух человек навечно. И даже гомон праздничной толпы, и даже резкие слова директора Евы Даниловны из мощных динамиков и бронзовая трель первого звонка, который трясла тонкой рукой первоклассница Надя, сидя на широком плече старшеклассника Бутызина – вся эта грубая какофония – не смогла перекрыть тонкого ангельского пения в душе, наполнившего всю меня от пяток до макушки волшебным звуком переливчатого оранжевого света.

– Бабушка, бабуля, – шептала я, прижимаясь дома к теплой груди, на которой выплакала немало слёз и высмеяла много смеха, – бабушка, разве такое бывает, чтобы увидеть человека, мальчика, и понять, что любишь его…
– Манечка, – вздохнула баба Дуся, поглаживая мой затылок и шею большой горячей рукой, – если это любовь от Бога, то бывает. Только знаешь, внученька, сдаётся мне, это не та любовь, из-за которой женятся и справляют свадьбу, а та, от которой будет много слёз и радости – чистая любовь между чистыми душами. Это от Бога, Машенька, это навсегда.

А вечером мы уже разговаривали с Арсением на лавочке, что в углу дома. Я произносила его имя, такое мужественное и необычное, как имя святого из Четьи Минеи святителя Димитрия Ростовского, что стояли бордово-золотым рядком у бабушки в дубовом шкафу… Снова и снова проговаривала это слово – Арсений, чуть тревожное и несгибаемое, чуть блаженное и сильное, и мне всё больше нравилось имя моего маленького мужчины с большой любовью в груди и пронзительным синим сиянием грустных и добрых глаз, прятавшихся в тени густых длинных ресниц, которым бы позавидовала любая девочка. Рядом мирно ворковали бабушки и голуби, от клумбы сладко пахло цветами, из окон – укропом, салатом оливье и кофе, из подъездов выходили соседи, оглядывались, улыбались нам, первоклассникам, всё еще одетых в бирюзовую школьную форму с белоснежными воротничками и манжетами, а мы говорили обо всём, а в груди гулко билось сердце, а перед глазами медленно плавал оранжевый туман, и мы ожидали чего-то еще.

И это что-то наступило. К подъезду подкатила черная «Волга», из неё вышел мой папа, веселый и праздничный, даже больше, чем мы с Арсением. Он заставил нас встать, обнял меня, Арсюшу, неуклюже расцеловал, поздравил с первым школьным днем, сунул мне в сумочку серебристый юбилейный рубль: «сходите в кафе, отметьте свой первый школьный день».

Увы, в кафе «Молочное», что на проспекте, между «Ювелирным» и «Книжным», мы обнаружили множество таких же как мы, бирюзово-белых школьников с букетами цветов, чинно по-взрослому сидящих за столиками. Нам даже пришлось подождать, пока освободится столик у окна, впрочем, наше ожидание скрашивал непрестанный разговор между нами, который не останавливался ни на минуту, словно мы знали друг друга всю жизнь, не виделись целое лето, и соскучились до голода. Оказывается, мы думали об одном и том же, читали с четырех лет одни книги, нам нравились одни и те же фильмы, а по ночам снились очень похожие сны. Даже любимое тайное место на берегу водохранилища у нас было одно.

Румяная официантка принесла нам разноцветные шарики мороженого в серебристых вазочках и высокие стаканы с пенистым розоватым молочным коктейлем и предложила поставить музыку. Арсений протянул пятачок и, подумав, заказал песню «Аве Мария» в исполнении Робертино Лоретти. Официантка опустила в музыкальный автомат монету, нажала кнопку с названием песни – и в ванильно-галдящее пространство кафе ворвался чистый звонкий голос итальянского мальчика, и полетела щемящая душу песня: «Авэ Мари-и-и-я, ве-е-е-ерджин дель че, совра-а-ана ди грация мадрэ пия, якольё нёрь ля фервэнте прегьера…» – подпевали мы вполголоса, часто моргая, смущенно отвернувшись к окну. Мы слизывали с ложечек цветные стружки мороженого, маленькими глотками отпивали шипящий жемчужной пеной коктейль и смотрели за окно, куда из многолюдного кафе улетала прекрасная песня, неслась над серым асфальтом проспекта, парила над сверкающей синей водой, шелестела в желтеющей листве деревьев, взлетала в бирюзовое небо, купалась в солнечном золотистом свете – и вновь возвращалась к нам, за наш столик, где в наших аккуратно причесанных головах рождались одна за другой новые и новые темы для обсуждения… А по щекам сами собой стекали прохладные слёзы. Песня внезапно стихла, вернулся шум разговоров, мы взглянули друг на друга, опустили глаза, достали носовые платки, одновременно протянули их друг другу и, улыбнувшись неловкости, промокнули щеки, он – мне, я – ему.

Потом нас позвала к себе большая вода. Мы дошли до набережной, спустились на песчаный берег к желтой пенистой волне, пахнущей рыбой и тиной, удалились подальше от шумных компаний, пирующих на одеялах с кастрюлями, банками и бутылками; сняли туфли и босиком по щиколотку в мягком теплом поскрипывающем песке дошагали, наконец, до крутого обрыва, в каменистой нише которого на мятых газетах присели и окунулись в тишину – это было любимое место моё, где не раз скрывалась я от дождя, это было потайное место Арсения, куда он сбегал помечтать.

Помню каждый миг того счастливого дня, каждое слово наших непрестанных разговоров, каждый звук песни про Деву Марию, каждое движение, шаг, запахи, вкус, каждую черточку лица и складку одежды, будто всё это случилось только что. Потом бывали наши встречи, иной раз мы даже ссорились, но правда, уже через пять минут мирились, непрестанно прося друг у друга прощение, потому что для нас казалось непереносимым разделяться хоть на миг. Да, это была любовь, но такая высокая и чистая, как голос того итальянского мальчика, как песня, в которой он признавался в любви к Божией Матери, как наши мысли, ведущие нас рука об руку по земной дороге куда-то очень, очень высоко, где всё сияет вечным светом, где не умолкают блаженные звуки славословия и той живой любви, которая нас привела сюда, в бесконечную «жизнь будущего века», которую мы «чаяли» с детства, сами того порой не осознавая.

Видимо, чтобы высота наших отношений не омрачилась чем-то низменным, чтобы не «сползли» мы с небесной высоты в земные болотные топи, Господь не дал нам испытать обычные чувства, которые вспыхивают между юношей и девушкой, мужчиной и женщиной. Вспыхивают, быстро сгорают, превращаясь в серый пепел отчуждения, раздора, развода. О, нет, наша любовь выдержала испытание временем, закалилась в огне откровений и стуже печали. Может именно поэтому, между нами возникла и с каждым днем крепла мощная связь, которая не ослабевала от расставаний и географического удаления друг от друга. Будто невидимые ангелы соединяли нас, почтальонами пересылая от одного к другому свидетельства негасимой любви, не знающей преград ни в расстояниях, ни в душевных дрязгах, ни во времени.

Иногда в юности я думала, как мы сможем пережить твою женитьбу и моё замужество? Ведь мы так воспитаны, что не сумеем изменять супругу, не посмеем разрушить наши семьи. Но пришло время, я вышла замуж, ты женился, а мы все еще вместе и нет конца нашей братской любви. А сейчас, всё чаще приходят на ум размышления о том, что с нами будет в случае перехода одного из нас в вечность? Тогда, чувствуя беспомощность, я много месяцев молилась Пресвятой Богородице – ведь Она знает, каково потерять Сына и долгие годы жить на земле без Него.

Молилась о том, чтобы умереть нам с тобой в один день и в один час.

Только однажды ночью после причастия Святых Тайн, когда меня переполняла благодарность к Иисусу, Которого я в такие минуты называла не иначе как Сладчайший… Я вдруг почувствовала, что не надо мне молиться о нашем земном единстве, потому что мы уже переросли это состояние двух любящих душ, наше общение выросло в ту духовную связь, которой все земные ограничения неподвластны.

Что связывает нас сейчас, после стольких лет взаимной молитвы, духовной взаимопомощи, этих непрестанных разговоров, как в тот первый день, первого сентября, когда мы не замолкали, когда каждый из нас был вполне способен продолжить и закончить фразу, сказанную другим; когда мы думали и чувствовали в унисон, когда двигались и дышали как одно целое!.. Что так крепко и неразрывно связало нас? Ответ может быть один – любовь вечная.

Иногда ночью или днем вдруг моё сердце сжималось от боли… Мама даже обследовала меня после этих внезапных приступов у кардиолога, но каждый раз оказывалось, что я совершенно здорова. Что же я делала, чтобы прекратилась боль в груди? Молилась о тебе. Наверное, в те минуты ты находился в опасности, и по нашей невидимой нити, связывающей нас от сердца к сердцу, проходил сигнал: ему плохо, молись о нём.

Как-то раз мне даже довелось увидеть, как твой Ангел отводит от тебя беду. Я возвращалась из школы, ты шел метрах в трехстах впереди меня и как всегда сосредоточенно смотрел под ноги, вот почему ты не увидел, как на твоём пути стояла банда пьяных хулиганов, которые задирали всех мальчишек. Тогда сердце в моей груди сдавила холодная рука, я даже остановилась и часто-часто запричитала: «Господи помилуй, Пресвятая Богородица спаси, Ангел хранитель, защити Арсения!» …Вдруг из-за угла медленно выехала милицейская машина и остановилась рядом с хулиганами. Не успела дверь машины открыться, как банда бросилась врассыпную. А ты, наверное, даже ничего и не заметил – продолжать идти, как ни в чем не бывало, разглядывая асфальт под ногами.

А иногда меня вдруг окатывала тёплая волна нежности к тебе или головокружение от восторга. Хотелось бежать к тебе, прижать твою голову к груди и гладить, гладить волосы, как мать ребенка. Много раз я ценой огромных усилий сдерживала себя, чтобы не повиснуть у тебя на шее, крепко, крепко обняв тебя. Бывало, я просыпалась поздней ночью и даже начинала одеваться, чтобы выскочить из дома и бежать к тебе, стучать в дверь, влезть в окно, чтобы рассказать, как сильно я тебя люблю – но в последний момент осаживала себя, стыдила и в конце концов успокаивалась.

Помнишь, как по окончании седьмого класса мы встретились после летних каникул? Нас разлучили тогда на целых два месяца – и ничего… Мы тогда так удивились и обрадовались, что пословица «с глаз долой – из сердца вон» не про нас. В то лето каждый из нас понял, что мы повзрослели настолько, что вполне способны влюбиться, позволить страсти завладеть нашими телами. Мы несколько дней только и говорили о том, что наши тела стали притягиваться друг к другу. Это было ужасно сладко – даже просто касаться руками и смотреть, восхищенно разглядывая друг друга на пляже в нашем укромном месте под скалой с пещерой…

Помню, как моим губам сильно-пресильно хотелось коснуться твоих губ, как моё тело требовало прижаться к твоему, почувствовать твоё тепло, запах твоей бронзовой от загара кожи, пальцы тянулись к твоим волосам, хотели запутаться в густой шевелюре – ты летом отрастил длинные волосы, которые тебе очень шли, делая похожим на индейского вождя из американского вестерна. …Тогда я и помыслить не была способна о чем-то более интимном, да вообще мало что знала об отношениях между мужчиной и женщиной…

Слава Богу, мы не попробовали тогда плода от древа познания и не пали. Конечно, в том была заслуга не наша, а наших святых, ангелов-хранителей, удержавших нас на приличном расстоянии – это они каждую секунду окатывали наши разгоряченные тела и смятенные души ледяной святой водой из небесного источника…

Помнишь, тогда, сидя по пояс в прохладной вечерней воде, ты читал стих Байрона о любви к сестре и мы разом воскликнули «эврика!», взглянули друг другу в глаза и сказали одно и то же: «Мы брат и сестра, а это выше, чем мужчина и женщина!» Ты помнишь, как сразу полегчало, насколько нам стало проще и радостней вместе. Будто невидимая преграда рухнула, и мы снова стали вместе навеки.

Чуть позже, когда мы под звездами возвращались домой, снова в темноте свет излился с Небес, и ангел внушил нам, а мы послушно приняли и произнесли слово истины, которая вновь, в который уж раз, удержала нас на высоте. Ты помнишь это? Конечно, помнишь…

«Плотская любовь обманчива, поэтому скоротечна. Чаще всего люди страсть принимают за ту божественную энергию, которую мы называем благодатью.
Почему монахи принимают обет безбрачия?
Почему по древней православной традиции супруги отказываются от телесных отношений, когда прекращают зачинать детей?
Почему девственники имеют свой особый чин святости?
Почему, наконец, воплотившийся на земле Бог и Пречистая Его Матерь остались безбрачными?
Да потому, что целомудренные отношения – небесны и вечны уже по своей божественной сути!»

…А нас, как христиан, интересовала только вечность и всё, что к ней приводит. В тот день мы приняли это откровение, как повеление Божие лично для нас, как наш промысел Божий, как четкое кредо.

Конечно, тот чудесный Первый день нашей любви показал нам, что такую связь между двумя земными людьми способен создать только один Господь, потому что только Он, пребывая в вечности, может детям Своим подарить эту малопонятную для земного человека, таинственную, невидимую структуру – Вечность!

Для чего я так долго вспоминаю о том, что помнишь и ты, для чего пишу об этом?

На днях меня повезут в родильное отделение больницы. Мой мальчик уже просится наружу, в тот большой мир, в котором ему придется жить. Вчера ночью мне не спалось, и как всегда в таком случае, я лежа перебирала четки, призывая Имя Того, к Кому я скоро отойду. Как в тот Первый день, как в ту ночь нашего совместного откровения, будто отверзлись Небеса, и на меня сошел незримый тихий свет. Сердце забилось в такт Иисусовой молитве, она стала вдруг самодвижущей. Тело моё, вернее наши с ребеночком тела – словно обняла невидимая теплая рука. Сначала страх пронзил меня, а потом большая любовь наполнила меня всю до последней клеточки… А потом я услышала голос бабушки Дуси:

– Машенька, внученька, не бойся, тебе надлежит скоро перейти в вечную обитель. Так надо. Ты уж подготовься, детка, исповедайся и причастись.
Совершенно спокойно я спросила:
– А как же мой сыночек? Кто будет его воспитывать?

Не успела я закончить фразу, как услышала ответ:
– Об этом не волнуйся, младенец в руках Божиих! С ним всё будет хорошо.
– А мой Арсюша?.. Как он без меня?
– Господь даст тебе возможность посещать Арсения и сыночка. Ты с ними связана вечной любовью. Вот ты, Машенька, по этому лучику света и станешь сходить с Небес и навещать их.

Так что, Арсюш, ты уж не пугайся, когда увидишь меня. И сыночка моего успокой, если нужно будет. Ведь наш Бог не Бог мертвых, но живых – и нам жить вместе еще целую вечность, не так ли...

А ты помнишь, какую истерику я устроила, когда ты сказал, что мы навсегда расстанемся? Твоего папу тогда направляли на работу куда-то в далекую Сибирь. Меня вдруг охватил сильный страх – такого я никогда не испытывала. Это было как паралич. Я разревелась, кричала, что умру без тебя. И мне на самом деле казалось, что я могу умереть и провалиться в ту секунду в ад. О, ужас, как стыдно мне было потом! На нас в кафе все оглядывались, кто-то смеялся, пальцами показывали, официантка бросилась ко мне успокаивать, а ты поднял руку, и она подчинилась и отошла. Ты сказал, что только одно может отвести беду – молитва.

В те грустные минуты в кафе звучала наша любимая песня итальянского мальчика Робертино Лоретти, а пел он про Деву Марию. Наверное именно эта песня и стала нам с тобой подсказкой свыше, потому что ты сказал, что мы должны молиться Пресвятой Богородице. Спокойно сказал, уверенно. И этот жест, которым ты остановил официантку, и слова и твое спокойствие – показали, что рядом со мной мужчина, который способен защитить, успокоить и принять ответственное решение. И, знаешь, я в ту ночь так молилась, будто наступил последний день моей жизни. Не помню, как уснула… А на утро встала с абсолютной уверенностью, что беда прошла – вы останетесь жить в своем доме, ты останешься со мной. В школу я неслась как на крыльях, а как увидела тебя, сразу рассказала о своем утреннем откровении.

Конечно, с тех пор мы повзрослели… Уж сколько раз нам Господь показывал Свою милость к нам. Нас и разлучали надолго, и развозили по разным городам, разводили по разным семьям, но – посмотри – мы всегда были и будем вместе. Мы всегда настолько рядом, насколько могут быть рядом только очень близкие родные люди.

Сегодня я пишу тебе это письмо, и нет сомнения, что наша любовь всегда будет связывать нас крепкой нитью. И ничего и никогда не сможет нас разъединить, потому что это навечно. Прости меня, если я тебя огорчила. Только помни: я всегда буду рядом с тобой. Я тебя люблю. Твоя Маша»

Сейчас уж и не вспомнить, спал ли я в ту ночь, самую длинную ночь в моей жизни. Словно всю жизнь от первого дня до последнего пережил снова. Плохое стерлось из памяти, хорошее вспыхивало огоньками, освещая настоящее и даруя светлую надежду будущему. Совсем рядом, в трех шагах от меня, маленький мальчик тихонько посапывал во сне. Он мне доверился, и я отныне несу за него ответственность – перед своей совестью, мамой Машей, отцом Виктором, родителями и прародителями нашего рода, перед Господом Богом!.. Если бы не моя вера, я бы наверное, струхнул от такого бремени. Но нет, не страх или растерянность, а тихая радость разливалась по обширному полю души, словно обновленная алая кровь по молодым упругим артериям.

Еще неизвестно, кто кого в нашем тандеме будет учить, защищать и растить. Судя по всему, Павлик от родителей взял самое лучшее, он как бы встал на их плечи и оттуда, с высоты родительского опыта, со спокойствием мудреца взирает на окружающую жизнь и не раз еще научит меня чему-то хорошему и полезному. Ребенку гораздо проще отличить добро от зла – ангел ему помогает, а он послушно принимает голос совести чистой душой, незамутненным разумом. Так что, малыш, ты меня еще удивишь и не раз! А пока спи, мой мальчик, с тобой Господь, с тобой ангел, и мама, и я – мы не дадим тебя в обиду, мы тебя оградим своей любовью.

– Ты опять плакал? – спросил неслышно подошедший мальчик.
– А?.. Нет, Павлик, – сказал я, вытирая лицо ладонью, – это от радости.
– Чему ты радуешься?
– А тому, что мы вернулись домой; тому, что здесь так уютно и хорошо; тому, что у меня теперь есть ты…
– А у меня ты!.. – Прижался он к моему колену.
– Точно! Слушай, Павел Викторович, да мы с тобой счастливые парни, не так ли?

– Счастливые, да, – уверенно кивнул он большой головой с выпуклым затылком. – А где… прислуга?
– Боюсь, её нет и никогда тут не было.
– Странно. – Почесал он лоб. – А кто будет меня мыть, одевать, кормить, возить в машине?
– Мы с тобой и будем. Вместе.
– Разве так бывает?
– Еще как бывает. Вот увидишь, это очень даже просто.
– Тогда пойдем меня мыть.
– Пойдем.

– Кстати, – сказал я, когда поставил его под душ, – твой папа Виктор предложил мне прислугу, шофера и охрану. Так что если мы не справимся, можно нанять кучу народу для твоего обслуживания.
– Нет, пока не надо, – сказал мальчик, выпуская изо рта струю воды. – Ты справляешься.
– Спасибо за доверие, мой юный господин!
– Не стоит благодарности, Дарси… прости, Арсений!

– Вылезай из купели и давай драить зубы.
– Принеси, пожалуйста, жирафа – он в сумке, рядом с детской пастой.
– Давай завернем тебя в полотенце, и ты сам найдешь зверя в своем бауле.

Жирафом оказалась электрическая зубная щетка в виде оранжевого животного с длинной шеей, на конце которой вращалась круговая зубная щетка. Нужно будет ее повесить на стену и включить в розетку на подзарядку.

Завтрак прошел с меньшим количеством осложнений. Ребенок с удовольствием ел овсяную кашу «геркулес», бутерброд с итальянским сыром и пил обыкновенный английский чай с молоком. Пока он посещал туалет и овладевал санитарно-техническими шедеврами нашей промышленности, я погладил костюмчик и куртку. Быстро привел себя в порядок. И вот мы выходим во двор!

Конечно, первое, что мы сделали, сели на мою любимую скамейку, и я рассказал, как много с ней связано.
– Вот тут, где сейчас сидишь ты, сидела твоя семилетняя мама, а я – в общем, тут, где сижу. Мы разговаривали, как взрослые о погоде и видах на урожай... Потом вот сюда, – показал я на дорогу, – подъехала машина «волга», из нее вышел твой дедушка и подарил нам целый рубль серебром!

– Да знаю я! – засмеялся мальчик. – Мама сто раз рассказывала. А потом вы пошли в кафе, пили молоко с пенкой…
– Молочный коктейль.
– Да! И слушали итальянского мальчика…
– Робертино Лоретти.
– Ага, – кивнул он и вскочил: – так пошли в кафе, послушаем!
– Пошли! А что!..

Увы, на месте прежнего кафе «Молочное» сверкал зеркальными витринами дорогой ресторан и мы – что поделаешь! – пошли на берег реки. Я лишь рот открыл, чтобы рассказать о нашем «культовом месте», как Павлик подробно доложил о наших с Машей купаниях и даже о секретном месте в пещере обрыва. Он побежал вперед меня, доскакал до входа в пещеру и… замер. Подошел степенно и я. На расстеленном одеяле сидели Юра с Надей и смущенно улыбались.
– Как видишь, Арс, предугадать маршрут вашего путешествия было не трудно. Присаживайтесь.
– Павлик, это мой брат Юра, а это законная жена Надя.

– Очень приятно, – тряхнул головой в поклоне мальчик. – Мне называть вас дядя Юра и тетя Надя?
– Можно и так, – ответил брат.
– Вы тоже знаете мою маму?
– Конечно, Павлик, – смутился Юра. Надя все это время только молча кивала головой.
– А я понял, кто в нашей квартире убирался и приготовил обед, это вы, тетя Надя?
– Я, – кивнула она. – Вам понравилось?

– Очень! Вы хороший повар! А почему вы не живете с нами, если вы жена Арсения?
– Да, почему? – спросил я, пристально посмотрев Наде в глаза. – Или ты нас с Павликом разлюбила?
– Нет, что ты, что вы… – Замотала она головой. – Я всегда!.. Да…
– Тогда бери вещи и переезжай. А мы тебе поможем. Правда, мой мальчик?
– Конечно! С тетей Надей нам будет в сто раз веселей!

– Тогда остается разобраться вот с этим дядей, – кивнул я на Юру, – и все будет в полном порядке.
– А что с дядей Юрой? – спросил Павлик, прижимаясь к нему, как бы защищая от моей возможной агрессии.
– Дядя Юра, а правда, что с тобой? – спросил я брата.
– Арс, ты это… – проскрипел он чужим голосом, – ты прости меня, хорошо?
– Павлик, как ты думаешь, мы с тобой дядю Юру простим?
– Ага, – с готовностью кивнул мальчик. – А что он разбил? Как я, китайскую вазу за сто тыщь?

– Примерно, Павлуша, – прошептал брат, пряча глаза. – Но я эту… вазу… склеил и обратно поставил. Честно! Так вы меня простите?

– Как, мой мальчик? Простим старого разбойника?
– Простим! Конечно, простим! – захлопал в ладошки мальчик.
– Значит, простили! Видите, дорогие мои, как у нас, у детей, все легко решается! Раз – и нету проблемы! Учитесь!

Павлик сидел между Юрой и Надей в обнимку, восторженно поглядывал то на одного, то на другую и улыбался всеми надраенными «жирафом» зубами. Надо будет и себе купить такую же, электрическую…

– Эй, вы мне ребенка там не затискайте! Тоже мне, телячьи нежности, понимаешь! Мы из мальчугана должны вырастить мужественного честного воина! Так что, посуровее там… Ишь, чо удумали... – Ликовал я внутренне. Не думал, не гадал, что две мои самые большие проблемы разрешатся так быстро и безболезненно. А всё этот мальчуган! Всё он…

Наша жизнь потихоньку налаживалась. Надя следила за порядком в доме, готовила нам вкусные и полезные блюда, помогала мне ухаживать за ребенком. Я пытался передать мальчику свою любовь к тем людям, местам, книгам, которые помогали мне жить на этой прекрасной, ужасной земле. Мы втроем стояли в храме, где служил сын покойного отца Сергия – протоиерей Феодор. Надя снова ожила и открылась нам, сначала мальчику, потом и мне. Мы вместе ездили по тем городам и весям, где хаживал я, открывая себе самого себя; где молился, страдал и радовался, вспоминал прошлое и сеял семена будущего.

Работать я устроился библиотекарем в нашу старую школу, нынешний лицей. Немного подремонтировал «дворницкую» покойного Дмитрия Сергеевича и разместил там архив с небольшим кабинетом. Старый историк завещал мне своё уникальное собрание книг и документов – целое богатство! Мне удалось издать его книгу о русской гвардии. В своем прощальном письме Дмитрий Сергеевич убедительно просил меня не бросать начатое им дело и написать свою книгу, где история нашего гвардейца, деда Ивана, сослужила бы пользу и дала нужные наставления подрастающему поколению, которому предстоит жить и служить будущему Государю Императору, предреченному Святыми Отцами.

Мы все очень волновались, когда первого сентября Павлик с букетом белых лилий впервые пошел в школу. Не волновался лишь он сам, будто знал всё наперед. Я стоял за его спиной на торжественной линейке, положив руку ему на плечо, и пытался проследить его взгляд. Бесполезно! Сын профессионального разведчика ничем не выдал своих эмоций и направления орлиного взора. По окончании пафосной речи директора, здоровенный старшеклассник закинул на широкое плечо худенькую первоклашку с бронзовым звонком в руке – и пошли трезвонить по кругу.

В тот самый миг, когда раздалось первое робкое тра-ля-ля – в тот самый миг – выглянуло солнце, и выпустило яркий луч на девочку в огромных белых бантах. Я вздрогнул – это была маленькая семилетняя Маша Кулакова! Верней, ее точная копия в современной модификации – но такая же солнечная и ясноглазая. И конечно, смотрели эти огромные переливчатые глаза… на нашего мальчика. Куда Павлик смотрел, я так и не узнал… Зато результат этой глазной баталии удалось наблюдать чуть позже, когда я сидел на балконе и, подрагивая от волнения, смотрел на мою лавочку.

Из-за угла появилась парочка в бело-голубых школьных костюмах – это были Павлик и та самая девочка, столь фатально похожая на мою Машу. Далее всё пошло по налаженной колее: торжественный обед с салатом оливье, лимонным тортом и лимонадом. Как бы случайное поглядывание Павлика в распахнутое окно. Девочка, вышедшая погулять. Юный Ромео, чмокнувший нас с Надей в благодарность за устроенный пир, бросившийся из дому во двор. Я, чуть позже нагнавший его у скамейки, где мои первоклассники светски обсуждали прогноз погоды, анонс театрального сезона и виды на урожай зерновых. Сложенная купюра, стыдливо протянутая Павлику с предложением покутить где-нибудь в детском кафе (мы заранее, между прочим, выяснили где такое имеется и что там почем). И наконец, услышал имя девочки – Ирина, тишина… Я и двух слов не успел промолвить, как наш кавалер поспешил увести даму в большую самостоятельную жизнь.

Только в те несколько секунд понял я, что девочка на самом деле, очень похожа на мою Машу – прекрасное светлое дитя.

Тем же вечером всезнающий и за всем наблюдающий Алексей Макарович доложил мне, что девочка из уважаемой семьи потомственных офицеров. Нет, нет, что вы, Арсений Станиславович, никакого родства между Ирочкой и Павликом нет и быть не может. Я проверил до седьмого колена. Так что у этих детей, надеюсь, всё будет без… хм... генетических конфликтов. Дай-то Бог!

А ночью мне приснилась Маша. Я спросил, что же она больше не навещает нас? Маша улыбнулась: «Видишь, как всё хорошо у нас получилось! Я вас очень люблю. Прощай, мой дорогой Ной, до встречи в раю!»