Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 1. Три Запрета

Повествование от лица Иванушки (12 лет)

Наш дом стоял один-одинёшенек на опушке Бора-Слухача, и сгорел он тихо, почти стыдливо, в ту же ночь, когда в лихорадке умерли мать с отцом. Деревня была далеко, и помощи ждать было неоткуда. Алёна, стиснув зубы, собрала пепелище в горсть, завернула в тряпицу и сказала: «Эта земля нас не держит. Она отдает мертвым. Пойдем искать ту, что примет живых».

Алёне восемнадцать, и она решила вести нас через Бор-Слухач, куда глаза глядят, лишь бы прочь от пепла и чужих взглядов.

Бор встретил нас тишиной, густой и ватной. Воздух стоял неподвижный и горячий, словно из печной трубы. Лишь в самой вышине, в чёрных кронах, гудел и шептался ветер. Он был похож на сонный лепет, на бормотание чего-то старого и нелюдимого.

— Не вслушивайся, — сказала Алёна, и голос её звучал глухо. — Иди рядом. Дойдём до колодца — напьёмся.
Но жажда уже скручивала мне живот и сушила язык.
— Сестрица Алёнушка, я пить хочу!
— Погоди, братец. Здесь, в самой чаще, пить можно только из колодца. Из следов — ни-ни. Это знают все.

И будто в ответ, шепот спустился с верхушек, стал яснее и зашипел у самых корней:

«Кто без рода, кто в пыли…
В отпечатке жажду утоли…
Мать-земля напоит, приголубит…
И навеки облик полюбит…»

И прямо на тропе явилось первое копытце. Огромное, коровье, полное тёплой, мутной воды. От неё пахло сеном и тёплым молоком.

— Сестрица Алёнушка, я из копытца напьюсь!
Алёна схватила меня за плечи так, что аж больно.
— Не пей, братец! Телёночком станешь! — глаза её стали огромными от страха.

Я послушался. Мы пошли дальше. Жара наливалась свинцом. Шёпот леса стал настойчивее:

«Конь-огонь, конь-крылатый…
Пей ветра, пей запах мяты…
Забвенье водицы хмельной…
И лети, лети, став иной…»

Второй след был глубоким и красивым, конским. Вода в нём искрилась, манила прохладой и свободой.

— Сестрица, хоть глоточек…
— Не пей, братец! Жеребёночком станешь! — её голос дрогнул. — Ты станешь другим и забудешь дорогу домой.

Я кивнул, стиснув зубы. Мы брели, а лес вокруг будто затаился, прислушиваясь. Шёпот стих. И в этой звенящей тишине, на камне, темнее ночи, лежало третье копытце. Маленькое, с острым раздвоением. Козлиное. Вода в нём не двигалась. Она была как кусок самого тёмного льда, вмурованный в камень. От неё веяло пустотой и тишиной вечности.

Жажда стала умопомрачением. Весь мир исчез. Осталась только эта чёрная вода и дикий, животный зов в груди.

Голос Алёны пробился ко мне, как сквозь толщу сна:
— Братец Иванушка, не пей! Козлёночком…

Но я уже падал вперёд. Губы коснулись ледяной глади.

Вкус пепла. Горького, сухого, безжизненного — точь-в-точь как пепел нашего дома. Потом холод, который пошёл по жилам, выжигая из них всё тёплое и человеческое. А потом… превращение.

Это не был хруст. Это было чувство, будто меня выворачивают. Будто невидимая рука стирает моё лицо, мои руки, мои мысли и на их место лепит что-то другое — лёгкое, пугливое, чуждое. Я закричал, но из горла вырвалось только:
— Ме-е-е-е!..

Я упал на колени. Нет, не на колени. На копытца. Я встал на все четыре ноги. Мир рухнул и вытянулся в странной перспективе. Трава стала лесом. Я увидел свои тонкие, покрытые белой шерстью ноги. Увидел, как мимо глаз проплыл собственный, покрытый шерстью бок. Попытался позвать сестру, но снова лишь блеяние вырвалось наружу.

Алёна стояла надо мной. Высокая, как дерево. Лицо её было белым, а глаза — огромными и пустыми. Она медленно опустилась на корточки и посмотрела на меня. На козлёнка. В её взгляде не было слёз. Только тихий, окончательный ужас.

Шёпот в лесу прошипел последние слова, полные древней, бездушной правды:

«Выпил память, выпил страх…
Принял облик, стал в веках…
Козлик малый, дух лесной…
Больше не паренькoй простой…»

И наступила полная, мёртвая тишина.

Алёна не сказала больше ни слова. Она достала верёвку, сделала на конце свободную петлю и осторожно надела мне на шею. Её пальцы дрожали. Потом она поднялась, взяла верёвку в руку и, не оборачиваясь, повела меня вглубь леса, прочь от трёх копытец, прочь от того, кто я был. Я, козлёнок, поплёлся за ней, унося в своей груди лишь смутную, невыразимую словами тоску по имени, которое больше не было моим.