Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 2. Фаянсовое блюдце

Повествование от лица Алёны

После леса я долго не могла прийти в себя. Внутри было пусто и холодно, будто я сама превратилась в камень у того проклятого ручья. Я вела Ивана за верёвку, а он покорно шёл за мной, и только его тихое, растерянное «ме-е» отзывалось колющей болью в висках. Это был упрёк, которого он не произносил.

Мы вышли к большой дороге на четвёртый день, еле держась на ногах. Сидели у обочины, и я уже думала, что это конец. Но вдруг остановилась телега. Из неё сошёл мужчина — не старый, но и не молодой, с усталым, но добрым лицом. Купец Гаврила Петрович, как потом представился.
«Сироты?» — спросил он тихо, окинув взглядом наши измученные лица и козлёнка. Я лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. «Жалко, — вздохнул он. — Негоже таким по дорогам скитаться. Поедем ко мне, место найдётся».

Этим местом оказалась постоялая изба на развилке. Вдовец он был, хозяйство большое, помощи не хватало. Он предложил мне работу по дому и кухне, а для Ивана — тёплый, сухой угол в сеновале. «Пусть поживёт, — сказал Гаврила Петрович, погладив козлёнка по голове. — Смотри, какой смирный, глаза умные. Жалко зверюшку».

Эти слова отогрели что-то во мне. Впервые за много дней кто-то отнёсся к моему брату не как к дичине или помехе, а с простой, сердечной жалостью.

Работы было невпроворот. С рассвета до темна — печь, уборка, скотина, готовка. Но я была благодарна этой усталости. Пока руки заняты делом, в голове не крутится бесконечно: «Козлёнок. Навсегда. Я не доглядела».

Вечерами, закончив с делами, я шла в сеновал. Садилась на чистую солому, и Иван сразу подходил, клал свою тяжёлую голову с маленькими рожками ко мне на колени. Я гладила его шершавую шею и говорила. Шёпотом, чтобы никто не услышал. Рассказывала, как прошёл день, вспоминала наше детство, смешные проказы, голос матушки, запах отцовских рук. Его тёмные, ясные глаза смотрели на меня без упрёка, с тихим пониманием. Он всё помнил. Он был здесь, заколдованный, но не сломленный. Гаврила Петрович, заметив, как я за ним ухаживаю, велел поставить для него отдельное фаянсовое блюдце — «пусть не из общего ведра ест, у него своё будет». Эта простая, сколотая чашка стала для меня драгоценностью. Она значила, что здесь, в этом доме, мой брат — не скотина. Он — тот, о ком заботятся.

Жизнь потихоньку наладилась. Гаврила Петрович оказался человеком спокойным и справедливым. Суровым, но не злым. Дом под моим присмотром засверкал чистотой, пахло свежим хлебом и пирогами. Он ценил это.

Прошло несколько месяцев. Однажды вечером, после ужина, он попросил меня остаться.
«Алёнушка, — начал он, глядя не на меня, а на пламя в печи. — Ты девка работящая и честная. Дом с тобой стал полной чашей. А мне, вдовцу, одному тяжело. Хозяйству нужна хозяйка. Хочу предложить тебе быть моей женой».
Он помолчал, давая словам улечься. Сердце у меня замерло.
«Не стану тебя обманывать, — продолжил он честно. — Не песни любовные предлагаю, а уважение и общий труд. Будешь мне женой — ни в чём нужды знать не будешь. И зверь твой, Иван, при нас останется. Навсегда. Будешь ему как сестра, а я… постараюсь быть ему защитой».

Он говорил тихо, без страсти, но с такой глубокой, одинокой усталостью, что мне стало его жалко. А потом я посмотрела в окно, в тёмную синь ночи, за которой в сеновале спал мой брат. Передо мной был выбор. Дорога в никуда, где нас ждал только голод, холод и новые опасности. Или этот тёплый, прочный дом, покой, и это фаянсовое блюдце — символ скромной, но настоящей заботы.
Я сделала глубокий вдох. Выбор между свободой, ведущей к пропасти, и тихой, надёжной гаванью не был выбором вовсе.
«Хорошо, Гаврила Петрович, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Буду вам женой».

Мы обвенчались тихо, почти без гостей. На мне было моё лучшее ситцевое платье, на нём — праздничный кафтан. Он положил мне в сундук нарядную шаль и серьги из настоящего серебра — «носи на здоровье, ты теперь хозяйка».

Жизнь после свадьбы изменилась не сильно. Я просто стала спать не в девичьей светёлке, а в его горнице. Он обращался ко мне чуть мягче, советовался по хозяйству. Мы жили мирно, как два добрых компаньона, связанных одним домом и общими заботами. Иногда по вечерам он рассказывал мне о своих поездках, я — о делах по дому. Любви между нами не было, но было тихое, крепкое уважение.

А я по-прежнему ходила к Ивану. Теперь уже не тайком, а просто так, по-хозяйски. «Вот видишь, братец, — говорила я ему, поправляя солому в его углу. — У нас теперь есть дом. Настоящий. И тебя здесь не обидят». Он тыкался мне в ладонь влажным носом, и в его глазах читалось не столько счастье, сколько смирение. Он принял эту долю, как и я.

Шепот леса, что преследовал нас вначале, почти исчез. Лишь изредка, в самые тихие, безветренные ночи, мне чудился далёкий, похожий на вздох, шорох листвы. Но я отмахивалась от этих мыслей. Мы были в безопасности. У нас был кров, пища, спокойный человек рядом. Казалось, страшное осталось позади, в глубине Бора-Слухача.

Я и не подозревала, что самое страшное не в лесу осталось. Оно ждало своего часа здесь, за порогом нашего тёплого, казавшегося таким надёжным дома. И приходило оно не с рёвом бури, а под маской тихой, ласковой беды.