Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 3. Медовый голос

Повествование от лица Алёны

Марфа Потаповна появилась в нашей жизни будто из тумана, но корни её уходили в самую глубь окрестных преданий. Как-то раз, уже после того как она стала частой гостьей, я осторожно спросила о ней Гаврилу Петровича. Он, разминая усталые плечи, задумчиво произнёс:

— С Чёрных Озёр она, от края Бора-Слухача. Роду там старого, лесного. Бабки её, говорят, знались с травами да кореньями не простыми… Сама-то она давно в людях живёт, но место то тёмное к себе тянет. Мужа потеряла давно, детей не случилось. Теперь одна кочует, в домах привечается, работу ищет… а чаще — тёплое место да сытый угол.

В его словах прозвучала не осуждение, а какая-то осторожная жалость, смешанная с суеверным уважением. Люди здесь боялись тех, кто был слишком близок к лесу, но и побаивались прогневать.

— А как она к нам-то прибилась? — не унималась я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.
Гаврила Петрович пожал плечами.
— Сама объявилась. Сказала, слышала, что в доме у меня порядок и хозяин добрый, попросилась иногда заходить — мол, от одиночества спасаться. А я что? Не гнать же. Женщина она… тихая. И глаза у неё умные. Видно, что жизнь повидала.

Но в этой «увиденной жизни» и крылась вся суть. Марфа Потаповна была не просто одинокой вдовой. Она была последней отпрыской рода тех самых «знаек», что когда-то умели договариваться с Бором-Слухачом, но в обмен платили свою цену — уединение, недоверие соседей и вечную тоску по человеческому теплу. Она устала от нищеты и одиночества на краю болот. Она заглядывалась на прочный, богатый дом купца-вдовца, стоящий на людной дороге, и видела в нём свою последнюю возможность. Не выйти замуж по любви, а занять тёплое гнездо. А для этого нужно было убрать из него прежнюю хозяйку — молодую, но неопытную сироту, у которой не было за спиной ни рода, ни племени. Меня.

И она принялась за дело с терпением и хитростью, достойными её лесных предков.

Она оказалась терпеливой, как паук. Если раньше её светлые, цепкие глаза изучали только меня и мой дом, то теперь они всё чаще останавливались на Гавриле Петровиче.

Она приносила ему гостинцы: то особый мёд «от своих заветных пчёлок», то настойку на сосновых шишках «для мужской силы». И говорила. Говорила сладко и льстиво, называя его «батюшкой», «кормильцем». Гаврила Петрович, человек простой и не избалованный женским вниманием, сначала отмахивался, потом стал улыбаться.

— Хорошая женщина, Марфа-то, — как-то раз сказал он мне. — Одинокая, трудящаяся. Уважает наш дом.

Во мне закипала тихая ярость. Я видела, как она смотрит на него — не с нежностью, а с расчётом. Но сказать ничего не могла. Ревность жены к бедной одинокой соседке выглядела бы мелочной.

Она пыталась столкнуть нас. Втихую.
— Ой, Алёнушка, да ты сегодня какая бледная, — говорила она при муже. — Не заболела ли? Может, тебе отдохнуть, а я за хозяйство пока посижу?
Или:
— Гаврила Петрович, а ваш-то козлик, кажись, пахнет странно. Не простудился ли? Алёнушка его так холит, наверное, и не замечает.

Я держалась. Молчала. Иван чувствовал моё напряжение. Когда Марфа Потаповна была в доме, он не выходил из сеновала.

Перелом наступил, когда Гаврила Петрович собрался в дальнюю поездку за товаром — недели на две. Марфа Потаповна пришла проводить его.
— Не беспокойся, батюшка, — говорила она. — Мы с Алёнушкой тут вдвоём управимся. Я зайду, помогу.

Дверь за мужем закрылась. В доме воцарилась тишина. Марфа Потаповна обернулась ко мне, и её сладкая улыбка растаяла.
— Ну что, хозяюшка, — сказала она, и голос её стал низким, совсем не тем, медовым. — Остались мы одни. По душам поговорить можно.

Она приходила каждый день. Сидела в горнице, пила мой чай и смотрела на меня так, будто я была картиной на стене, которую она вот-вот снимет.

А потом, через неделю, случилось. Вечером в калитку громко постучали. На пороге стояли трое суровых мужчин в поношенных кафтанах.
— Хозяин Гаврила Петрович дома? Привезли ему товар, по договору.
— Хозяина нет, — ответила я. — Вернётся через неделю.
— Дело не ждёт, — сказал второй. — Товар скоропортящийся. Поедем с нами на склад, посмотришь, подпишешь бумагу.

Это была ловушка. Я это чувствовала.
— Я… я сейчас, — сказала я. — Позовите соседку, Марфу Потаповну, со мной.
— Некогда, матушка, — грубо сказал третий. — Едем.

Они даже не дали мне накинуть шубу. Вывели на крыльцо, посадили в сани и погнали прочь от дома. Я оглянулась. В окне сеновала мелькнуло белое пятно — испуганная морда Ивана. И рядом с ним, в окне горницы, стояла Марфа Потаповна. Она смотрела мне вслед, и на её лице было холодное, торжествующее удовлетворение.

---

Сани остановились не на складе, а на глухом лесном берегу Чёрного Озера. Лёд уже сошёл, вода стояла чёрная, неподвижная. Меня грубо вытолкнули на берег. Из-за деревьев вышла она.

— Здравствуй, Алёнушка, — сказала Марфа Потаповна тем своим новым, низким голосом. На ней было моё праздничное платье и моя шаль. — Заждалась я тебя тут.

— Зачем? — выдавила я. — Что тебе от меня надо?
— Всё, милая. Всё. Этот дом, этот достаток, этот тихий муж. Он мне подходит. А ты… ты лишняя. Сирота. Никто за тебя не заступится.

— Он тебя раскусит! — крикнула я, отступая к воде.
— Кого? — она усмехнулась. — Глупого вдовца? Он увидит свою кроткую Алёнушку. Только чуть помоложе, послаще. Я долго училась быть тобой. Теперь твоя очередь учиться. Учиться молчать.

Она сделала шаг ко мне. В её руке блеснул небольшой, тусклый камень на жильной бечёвке.
— А чтобы не мешалась, посиди тут, на дне. Прохладно, тихо.

Я бросилась бежать, но двое мужчин схватили меня. Они были сильны, как медведи.

— Держи её крепче, — сказала Марфа Потаповна. Она подошла вплотную, повесила мне на шею тот самый камень. Он был ледяным и невероятно тяжёлым. Потом она заглянула мне в глаза и прошептала стишок, простой и жуткий:

«Камень-груз, на дно тащи,
Девью память утопи.
Шёлком чёрным воду пряди,
Чтоб не всплыла, не ушла.
А я возьму твой лик и лад,
И буду всем тебе загляд.
Как скажу — так и статься,
Слову моему держаться!»