Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 5. Козлиная правда

Повествование от лица Иванушки

Я помню всё. Это и благословение, и проклятие. Я помню вкус пепла из нашего дома, жгучую жажду в лесу и ледяную пустоту той воды, что украла мой облик. Но я помню и тепло Алёниных рук, её ночные шёпоты в сеновале, и то, как она смотрела на меня — не на зверя, а на брата.

Поэтому, когда вернулся хозяин, Гаврила Петрович, и на пороге его встретила Она, я сразу понял.

Она выглядела как сестра. Та же походка, тот же платок, тот же голос: «Ну вот и дома, кормилец. Устал с дороги?»
Но это была не Алёна.

Настоящая сестра пахла тёплым хлебом, дорожной пылью и тихой грустью. Эта — пахла болотной сыростью, сушёными мухоморами и чем-то резким, медным, как старые монеты. Её глаза были правильной формы, но в них не жил огонь Алёниного терпения. Там плавала плоская, довольная уверенность хищницы, занявшей чужую нору.

Хозяин ничего не заметил. Он устало улыбнулся, потрепал «её» по плечу и вошёл в дом, где уже пахло не нашей привычной стряпнёй, а какими-то чужими, пряными травяными отварами.

С того дня начался кошмар. Лже-Алёна хозяйничала. Она переставила утварь на кухне, занавесила окна более дорогой тканью, стала готовить сложные, приторные блюда, от которых у Гаврилы Петровича разгорались щёки и становился сонным взгляд. Она говорила с ним сладким, вкрадчивым голосом, и он, простодушный, таял, как снег на весеннем солнце.

Ко мне её отношение было иным. Когда хозяин был рядом, она говорила: «Ах, наш козлик какой умный!» — но не подходила близко. Её пальцы, если они протягивались, чтобы якобы погладить меня, были холодными и сухими, как змеиная кожа.

Когда же мы оставались одни, её маска спадала. Она проходила мимо сеновала, и её светлые, мутные глаза бросали на меня взгляд, полный ледяного презрения и расчёта.
— Терпи, рогатый свидетель, — шипела она так, чтобы не услышал никто. — Скоро и твой черёд придет. Места для тебя в новом хозяйстве не найдётся.

Сердце моё, человеческое, билось в такт козлиному ужасу. Я пытался рассказать. Когда хозяин заходил в сеновал, я бросался к нему, бодал его мягко в ноги, ловил его руку, смотрел ему в глаза, пытаясь вложить в свой взгляд всю правду. Я мычал, топал копытцем, вёл его к дверям — туда, откуда увозили Алёну.

— Вишь, как соскучился, — равнодушно говорил Гаврила Петрович и гладил меня по голове. — Ишь, резвый какой.

Он не понимал. Он видел только козлёнка.

А Она видела мои попытки. И её терпение лопнуло.

Однажды утром, когда хозяин уехал по делам в ближнюю слободу, Она вошла в сеновал. В руках у неё был не пучок сена, а толстая верёвка и острый, длинный нож для разделки тыкв.
— Ну что, болтун, — сказала Она без тени улыбки. — Пора бы и честь знать. Хозяйке настоящей лишние глаза да уши не нужны. Особенно такие… понимающие.

Она двинулась ко мне. Запах медной, злой магии от неё ударил в нос, заставив задрожать всё моё тело. Инстинкт кричал: «Беги!»

Я не стал ждать. Рванувшись с места, я проскочил у неё между ног, едва не сбив с ног. Она вскрикнула от злости, попыталась схватить меня за верёвку на шее, но я был быстрее, ловчее в этом маленьком, чуждом мне теле. Я вылетел из сеновала, пронёсся через пустой двор и — к счастью! — калитка была плохо прикрыта после отъезда хозяина. Одним толчком я выбил её и оказался на свободе.

За спиной раздался её яростный крик: «Вернись, тварь! Я тебя найду!»

Но я уже бежал. Не по дороге, а туда, куда звало нутро. Туда, где сквозила такая же ледяная пустота, что была в козлином копытце. Туда, откуда несло запахом тины, печали и… родной крови.

Я бежал, не разбирая пути, через поля, через перелески, гонимый ужасом и огромной, разрывающей грудь тоской. Мои копытца стучали по земле, выбивая один-единственный стук: «Сестра. Сестра. Сестра».

И вот я увидел воду. Чёрное Озеро. Оно лежало, как огромная, слепая глазница в лике земли. Воздух над ним был неподвижен и тих. И боль во мне достигла такого пика, что я с силой рухнул на колени у самой кромки, едва не съехав в чёрную гладь.

Я не мог позвать её. Я мог только смотреть в тёмную, бездонную воду и издавать хриплые, отчаянные звуки:
— Ме-е-е… Алё-а-а… Ме-е-е…

И тогда вода ответила. Не голосом. Не видением. Она задрожала. С самого дна, сквозь толщу чёрной воды, пошли пузырьки. Медленные, один за другим. Они поднимались и лопались у поверхности, и каждый лопнувший пузырёк нёс в себе немое, но ясное эхо:
…братец…
…жива…
…здесь…

Это была она. Моя Алёна. Заколдованная, прикованная камнем ко дну, но живая. И она чувствовала меня здесь, на берегу. Её тоска встретилась с моей, и это было страшнее любого крика.

Я лёг на сырую землю, уткнувшись мордой в холодную воду, и замер. Я не знал, что делать. Но я знал теперь главное: сестра не исчезла. Она была здесь, в трёх шагах, и в трёхстах годах под водой. И эта ведьма, занявшая наш дом, должна была ответить за всё. А для этого мне, козлёнку, предстояло найти способ говорить с миром, который разучился слушать.