Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава. 6 Добыча

Глава. Добыча

Я лежал на сырой земле, уткнувшись мордой в холодную воду, и замер. Пузырьки с дна больше не поднимались. Тишина снова сомкнулась над озером, но теперь в ней жила надежда. Живая. И одновременно — полная беспомощность. Я был всего лишь козлёнком, лежащим на берегу проклятого озера. Как мне спасти сестру? Как достучаться до Гаврилы Петровича?

Я не услышал, как подъехала телега. Не учуял чужих запахов — их перебивало болотное дыхание озера. Первым, что я почувствовал, был грубый удар под рёбра и тугая петля аркана на шее.

— Ага, вот он! — прозвучал надтреснутый голос. — Лежит, тварь, как раз тут, где и надо. Барыня-то как чуяла!

Я забился, захрипел, но двое мужчин в серых кафтанах уже волокли меня от воды. Они были те самые, что увозили Алёну. В их глазах не было ни злобы, ни жалости — лишь тупое, служивое рвение.

— Ну, не брыкайся, участь твоя решена, — проворчал второй, швыряя меня на дно тех же самых дрог, что помнили запах сестры. — Барыня велела к Лесной Бабке доставить. Сказала: пусть там с ним разберутся, по правилам. Чтобы и следа не осталось.

Сердце упало. Марфа не просто хотела меня убить. Она хотела, чтобы это сделали по правилам леса, чтобы даже дух мой не мог ей мстить. Отчаяние придало мне сил, я рванулся, но верёвка на шее затянулась так, что в глазах потемнело. Меня накрыли грубым, пропахшим плесенью и солью мешком, и мир сузился до тряски, скрипа колёс о сухую землю, громкого собственного дыхания и бешеного стука сердца где-то в горле.

Я не видел, как мы въехали в знакомую, давящую тишину Бора-Слухача. Но я почувствовал её — тот самый ватный, горячий воздух, в котором высоко в кронах гудел ветер. А потом телега остановилась. Меня выволокли на свет на глухую поляну, где из земли, будто чёрные кости, торчали корни семи огромных, полузасохших сосен. И была там избушка — кривая, почерневшая, будто выросшая из пня.

— Положили, — буркнул один из моих провожатых, скидывая меня на землю у порога. — По уговору.
Он швырнул в сторону избушки звонкий мешочек. Оба быстро, суеверно перекрестились, плюнули через левое плечо и умчались прочь, не оглядываясь.

Наступила тишина. И скрипнула дверь.

Из избушки вышла старуха. Не страшная, не костяная, а какая-то… густая. Будто её слепили из коры, сухой глины и теней. Волосы — седая грива, запутанная ветками. Платье — цвета сырой земли. А глаза… светло-серые, как дым. В них не было ничего человеческого. Ни злобы, ни доброты. Только холодный, изучающий интерес.

Она медленно обошла меня.
— Ну-ну, — проскрипел её голос. — Гостинец. От той, что на Чёрной Воде пакости творит. Козлёнок, а печать на тебе… водяная да подменная. Чужой хитростью отмечен. Интересно.

Она наклонилась. Пахло прелыми листьями и старым пеплом.
— Чей будешь? — спросила она, и вопрос бил прямо в мою, запертую внутри, душу.
Я не мог ответить. Я мог только смотреть.
— Ладно, — сказала она, выпрямляясь. — Разберусь у печи. Всё, что с печатью, у печи отвечает.

Она взяла верёвку и повела меня внутрь. Так началась моя служба у Хозяйки Леса, у той, кого люди в страхе звали Бабой-Ягой.