Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 8. Возвращение к Чёрной воде

Повествование от лица Гаврилы Петровича

Сидеть на этом проклятом камне стало моей единственной отрадой. В доме — та сладкая тюрьма, где каждым взглядом, каждым движением руки та, что называла себя моей женой, напоминала мне, что я — слепой дурак. Здесь же, у чёрной воды, я мог дышать. Точнее, задыхаться от правды, которая вставала передо мной, как эта озерная гладь: холодная, неподвижная и бездонная.

Я смотрел на воду и думал о ней. О настоящей. О той, что принесла в мой дом запах хлеба и тихую усталость в глазах. Я вспоминал, как она говорила о козлёнке: «Он всё понимает, батюшка». А я гладил животное по голове и думал, что горе свело ей рассудок. Теперь я верил. Теперь я был готов поверить в любую чертовщину, только бы оказалось, что это всё — страшный сон.

Шаги за спиной заставили меня вздрогнуть. Не лёгкие и не крадущиеся — просто шаги. Человеческие. Я обернулся.

Из чащи, обдирая холщовый подол о сучья, вышел мальчишка. Лет двенадцати, не больше. Худой до синевы, бледный, как поганка после дождя. Одёжа на нём — грубый холст, бедная, но чистая. Босой. Шёл он прямо ко мне, не сворачивая, и смотрел мне в лицо. Не робко. С какой-то странной, не по годам взрослой сосредоточенностью.

Я встал, насторожившись. Бродяга? Беглый? Но что ему тут нужно, на краю гиблого места?

Он остановился в двух шагах. Глаза у него были тёмные, огромные на исхудавшем лице. И в них… в них плавало что-то до боли знакомое.

— Гаврила Петрович, — сказал мальчик. Голос у него был сиплый, срывающийся, будто давно не использованный. — Это я. Иван. Брат Алёны.

Слова эти ударили меня внезапно, с неожиданной силой. Мир накренился. Я качнулся, едва не оступившись в воду. Желудок сжало ледяной рукой, в горле встал горький ком.

— Что?.. — выдавил я. Звук собственного голоса показался мне чужим. — Какой Иван? Что за дурь…

Но я вглядывался в эти глаза. В эту тёмную, страдальческую глубину. И вдруг — как щёлк замка. Я узнал. Не черты лица — нет. Взгляд. Тот самый, безмолвный, полный немого укора и немой же просьбы. Взгляд моего козлёнка.

— Не может быть, — прошептал я, отступая. Разум отказывался принимать. Это было страшнее любой лесной нечисти. Это было нарушением самого порядка вещей. — Ты… ты же…

— Козлёнком был, — договорил он за меня. И в его голосе прозвучала та же горькая усталость, что жила во мне. — Марфа Потаповна хотела, чтобы меня убили «по правилам» у Лесной Бабки. Но Бабка… Хозяйка… увидела, что я не просто скотина. Она вернула мне облик. За службу.

Он говорил просто, без пафоса, как о деле обыденном. И от этой обыденности мороз полз по спине. Сказки, в которые я не верил, обернулись плотью. И плоть эта стояла передо мной, дрожа от холода в жалкой рубахе.

— Алёна… — выдохнул я, хватая его за худые, костлявые плечи. — Где Алёна? Что с ней? Говори!

Иван не отстранился. Он посмотрел на озеро, и лицо его исказилось такой мукой, что я отпустил его, испугавшись.

— Там, — он кивнул на чёрную гладь. — На дне. Та… другая… Марфа. Она утопила сестру. Привязала камнем к шее. А сама… заняла её место. Её облик. Ваш дом.

Каждое слово было как нож, входящий в уже готовую рану. Я знал. Я чувствовал. Но слышать это вслух, из уст ожившего мальчика-козлёнка, было невыносимо. Я зажмурился, и перед глазами поплыли багровые круги. Не просто смерть. Колдовство. Подмена. Я жил, ел, спал рядом с тем, кто убил мою жену. Я обнимал эту тварь.

Тихий, сдавленный звук заставил меня открыть глаза. Иван плакал. Беззвучно, по-мужски, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

— Я видел, как её увозили, — прохрипел он. — Я не мог… я был в этом теле… я ничего не мог!

В его голосе прорвалось всё отчаяние тех месяцев немоты. И в этот миг последние сомнения испарились. Никто, ни один актёр, ни одна нечисть не смогла бы подделать такую боль. Это был ребёнок, потерявший всё. Как и я.

Я тяжело опустился на камень и потянул его за собой.
— Садись. Говори. Всё, что знаешь.

И он рассказал. Кратко, обрывисто. О доме на опушке, о пожаре, о смерти родителей. О страшном лесе и трёх копытцах. О своей жажде и роковом глотке. О том, как Алёна вела его на верёвке. Как я их приютил. Как Марфа вошла в доверие. И — о службе у Хозяйки Леса. О Коте-сказителе, Медведе-воине, Вороне-колдуне. О странных уроках.

— Они говорили загадками, — сказал Иван, доставая из-за пазухи маленький холщовый мешочек. — Но я понял главное. Её сила — в жажде. Она жаждет чужого: дома, жизни, любви. Этим она и держится. И это… — он потряс мешочком, — …это от Хозяйки. Пепел из её печи. Он не для меня. Для сестры. Он «донную память тревожит». Поможет ей… проявиться. Если она ещё держится.

Я взял мешочек. Он был на удивление тёплым, почти живым. В нём чувствовалась тихая, древняя мощь.

— Значит, она жива? — спросил я, и голос мой дрогнул.
— Душа — жива, — твёрдо сказал Иван. — Я чувствую. И Душица… одно из духов там… говорила, что Алёна держится за память. За… — он запнулся, — …за горсть пепла нашего дома. Она его взяла с собой. Должен быть спрятан у нас.

Пепел дома. Основа. Ключ. В голове, словно шестерёнки в исправном механизме, начали сходиться обрывки мыслей, страхов, догадок. И родился план. Не геройский. Низкий, коварный, отчаянный. Как и сама наша противница.

— Слушай, — сказал я, и голос мой приобрёл странную, деловую твёрдость, от которой мне стало чуть легче. — Она жаждет. Значит, нужно её напоить этой жаждой. До горла. До тошноты.

Иван внимательно смотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло понимание.
— Пировать, — сказал он не как вопрос, а как утверждение.
— Да. Я вернусь. Буду счастлив, богат, безумно влюблён. Сорвал невиданную удачу! Буду осыпать её подарками, властью, лестью. Пусть купается в этом, как свинья в луже. Пусть возомнит себя богиней. А когда она расслабится, потеряет осторожность… мы заманим её сюда. К озеру. К месту её преступления. На её же «законной» земле, у воды, что скрывает её грех. Там её колдовство может быть сильнее, но и уязвимее – ведь здесь всё началось.