Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 9. Пир для воронья.

Повествование от лица Гаврилы Петровича

Игра началась. С того самого мгновения, как я переступил порог своего же дома, я перестал быть Гаврилой Петровичем, обманутым вдовцом. Я стал актёром на самой страшной сцене своей жизни. Моим зрителем была та, что сидела у стола с вышивкой в руках. Моей Алёной. Или тем, что так безупречно её изображало.

— Алёнушка, родная! — громко, с нарочитой удалью повторил я, вваливаясь в горницу. — Готовь самый большой пирог! Удача нас не просто поцеловала — она в нас влюбилась!

Она подняла глаза. В её взгляде мелькнула та самая быстрая, змеиная проверка, что я научился замечать. Искала подвох. Находила лишь раскрасневшееся, сияющее глупым счастьем лицо.

— Гаврила Петрович? — она отложила вышивку, её голос был сладок, как патока. — Что такое? Какой пирог?

— А такой! — Я с размаху швырнул на стол увесистый кошель, заранее приготовленный. Он грохнулся, звеня честным, грубым звоном серебра. — Видишь? Это — так, задаток! Заложил я ту партию льна не кому-нибудь, а самому купцу Савельеву из губернии! В чистые серебреники! А он мне ещё и контракт на три года вперёд суёт! Да я теперь, Алёнушка, тебя золотом осыпать буду!

Я видел, как её зрачки расширились. Не от радости. От жадности. Это был верный признак. Я лил воду на её мельницу.

— Ой, батюшка, — залепетала она, подбираясь к кошелю. Её пальцы, тонкие и быстрые, обошли застёжку. — Да неужели… Да как же так повезло…

— С тобой повезло! — перебил я, хватая её за руки. Они были холодными. Всегда холодными. — Это ты мой талисман! С твоего прихода в дом всё в гору пошло! Слышишь? Всё! С завтрашнего дня — новый порядок. Не хозяйка ты мне, а полновластная госпожа! Ключи от всех кладовых — тебе! Счета проверять — тебе! Хочешь, на кухарку новую наймём? Или на двух!

Я сыпал обещаниями, как мелочью. Смотрел, как в её глазах, плоских и светлых, зажигается внутренний огонёк. Не любви, не нежности. А торжествующего, хищного обладания. Она купалась в этом. Жажда её, та самая, о которой говорил Иван, утолялась глоток за глотком.

— Полно тебе, милый, — говорила она, но уже не отстраняясь, а позволяя мне обнимать её за плечи. — Не след мужчине о хозяйстве так думать. Ты делами займись, а уж дом… уж дом я наладю.

— Да налаживай, родная! Налаживай! — Я отступил, делая вид, что кружусь от счастья. — Завтра же в город поеду, тебе материи дорогой привезу! И серьги! Говорят, теперь с камушками носят, на заграничный манер!

Так начался наш «пир». Не в один день, нет. Я растянул его на неделю. Каждый день — новая придуманная удача. То я «случайно» находил старый долг, который мне вернули с лихвой. То «подписывал» несуществующий выгодный договор. Я таскал в дом отрезы шёлка, дешёвые, но блестящие побрякушки, сласти из города. Я советовался с ней о каждом пустяке — какой забор ставить, какого быка купить. Я называл её «разумницей», «опорой», «светом в окошке».

И наблюдал. Наблюдоли, как маска кроткой, трудолюбивой Алёны по крохам сползает, обнажая другую суть — властную, алчную, самодовольную. Она стала командовать прислугой свысока. Перестала печь хлеб сама, заказав его у деревенской пекарни. Начала заказывать себе наряды, которые были слишком богаты для нашей простой жизни. Её смех стал громче, движения — размашистее. Она чувствовала себя в безопасности. Она поверила в свою победу.

А я в это время, под покровом её растущей самоуверенности, вёл свою настоящую работу. Я искал. Всю избу, от чердака до подполья, обыскал я в те редкие часы, когда она отлучалась «наведать соседку» или «собрать трав». Я искал то, о чём говорил Иван — горсть пепла родного дома. Я рылся в сундуках, заглядывал в щели, простукивал стены. Ничего.

Отчаяние начало подбираться снова. Без этой «основы», как говорил Ворон, всё могло пойти прахом. Но я не сдавался.

А тем временем Марфа — я уже не мог думать о ней иначе — становилась всё наглее. Однажды за ужином она сказала, глядя на меня прищуренными глазами:
— А козлика-то нашего, Гаврила, что-то не видать. Убежал, видно, совсем. И слава Богу. Место ему на скотном дворе, а не в сенях. Запах от него… нехороший.

В груди у меня всё сжалось от ярости, но на лице осталась та же глупая улыбка.
— И правда, куда делся? Ну, да чёрт с ним. Животное. Ты, Алёнушка, главное, не беспокойся. Лучше скажи, как тебе эта новая кофта?

Я отвёл удар. Но понял — время на исходе. Её терпение по отношению к прошлому, ко всему, что напоминало о настоящей Алёне, заканчивалось.

И тогда, ровно через неделю после моего возвращения с озера, я устроил настоящий пир. Созвал пару соседей-купцов, их жён. Накрыл стол так, что ломился. Сам резал поросёнка, наливал дорогую настойку. И в разгар веселья, когда гости уже были навеселе, а Марфа, сияющая в новом платье, принимала поздравления с «мудрым управлением хозяйством», я встал и ударил ложкой по чарке.

— Гости дорогие! Жена ненаглядная! — провозгласил я, изображая лёгкое опьянение. — Выпьем за удачу! Но удача, она, братцы, капризна. Чтоб держалась, её нужно… благословить! По старинному!

Все притихли, с интересом глядя на меня.
— Как же так, Гаврила Петрович?
— А очень просто! — Я обвёл всех взглядом, остановившись на Марфе. — Удача пришла к нам с женитьбой. А началось всё… у Чёрного Озера. Там я, можно сказать, новую жизнь нашёл. Так вот, нужно съездить туда, на то самое место. Совершить обряд благодарности. Духу воды. Отнести дары. Чтобы удача не отвернулась. По заветам старины!

На лицах гостей появилось суеверное понимание. Они закивали: мол, дело верное. Но я смотрел на Марфу. Её лицо, мгновение назад сияющее, стало каменным. В глазах вспыхнул сначала страх, потом — быстро заглушённая ярость.

— Что ты, батюшка, — заговорила она быстро, сладко. — Какое озеро… сыро… да и не след такое при гостях…

— Именно при гостях и след! — перебил я с напускной удалью. — Пусть видят, как мы свою судьбу чтим! Не таясь! Завтра же, на заре, поедем, Алёнушка! Мы с тобой! Без чужих глаз, по-семейному! Хлеб да соль озеру отнесём, мёду лучшего! Чтобы на сто лет хватило!