Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 10. Пепел под печью.

Повествование от лица Ивана

Избушка Кондрата просыпалась рано. Едва занялся рассвет, лесничий уже гремел котелками у печи. Иван, не спавший по-настоящему всю ночь, встал с лежанки, будто и не ложился. В глазах стояли образы — чёрная вода, дрожащий свет, чёткий, как наказ, угол у печи.

— Спасибо за ночлег и хлеб, дядя Кондрат, — сказал он, как учил Гаврила Петрович.
Лесничий кивнул, буркнув что-то невнятное под седые усы, и протянул ему краюху ржаного хлеба.
— Не шляйся зря. В лесу не у нас одних.
Иван понял намёк. Чужая, тёмная магия витала в Бору, и даже такой стойкий и крепкий, как Кондрат, чувствовал её.

Первым делом Иван вышел на опушку, откуда была видна усадьба Гаврилы. Он пригляделся сквозь утреннюю дымку. На перилах крыльца, растянутый, темнел знакомый контур. Старый кожаный фартук. Сигнал был подан. Гаврила дал отмашку — сегодня можно пробраться в дом.

Сердце у Ивана забилось чаще, но он не пошёл прямо туда. Сперва нужно было другое — убедиться, укрепить решимость. Он сделал широкий круг, вышел к знакомой ему, козлиному, тропке, и снова оказался на берегу Чёрного Озера. Уже при свете дня оно выглядело не так зловеще — просто большое, тёмное, затянутое у берега ряской. Но холод от него шёл тот же, пронизывающий, идущий из глубины. Вода пахла тиной и старой бедой.

— Я иду, сестра, — прошептал Иван, глядя на неподвижную гладь. — Сегодня. Жди.

Он положил ладонь на мешочек с пеплом Яги, зашитый у него под рубахой. Там же, у сердца, лежал теперь и другой ключ — знание, добытое ночью. Оно горело, как уголёк, подгоняя его.

Он вернулся к своей засаде на опушке. Солнце поднялось выше, воздух стал знойным и неподвижным. Он ждал, слившись с кустами, весь — внимание. Наконец, на крыльце появилась фигура в лёгкой шали. Марфа. Не-Алёна. Она что-то крикнула вглубь двора, и через мгновение к ней подошёл Гаврила Петрович. Он что-то оживлённо говорил, жестикулировал, показывая в сторону сарая. Потом взял её под локоть и повёл туда, через двор, увлекая за собой.

Сейчас, — мелькнуло у Ивана. Крыльцо опустело. Он выждал ещё несколько ударов сердца, пока их фигуры не скрылись за дверью сарая, и тогда, не раздумывая, сорвался с места.

Он перебежал поляну, прижимаясь к тени от дома, взлетел на три ступеньки крыльца и юркнул в сени. Внутри пахло теплом, хлебом и чем-то чужим, пряным — травяными отварами Марфы. Этот запах резанул его, вызвав спазм в горле. Он проскользнул в горницу.

Комната была такой, какой он помнил её с тех пор, когда приходил сюда вечерами, положив голову сестре на колени. Тёплой, уютной, своей. И от этого было ещё больнее. На столе лежала неоконченная вышивка Алёны. На скамье — её же платок. Всё было на своих местах, но всё было мёртвой декорацией, разыгрываемой чужаком.

Иван заставил себя не смотреть на эти вещи. Он сразу направился к печи — большой, кирпичной, занимавшей пол-стены. В углу, где её массивная груба сходилась с бревенчатой стеной, лежала тень. Он опустился на колени, стукнувшись костлявым коленом о половицу. Доски здесь были тёплыми от печки. Он запустил пальцы в щель между нижним венцом и полом. Ничего. Только пыль и паутина.

«Под прикладной доской», — вспомнил он. Прикладная доска — это тонкая планочка, которую прибивают, чтобы закрыть щель у плинтуса. Он провёл пальцами вдоль стены, почти у самого пола. И нащупал. Одна из досок сидела не так плотно, как другие. Её край был чуть отставлен, будто его поддевали много раз.

Сердце ёкнуло. Иван прижал ноготь под край и потянул на себя. Дощечка, длиной в ладонь, с тихим скрипком отошла. За ней была пустота и пахло сухой землёй и… пеплом. Тёмным, холодным пеплом давно погасшего костра.

Он засунул два пальца в щель и нащупал свёрток из грубой ткани. Маленький, твёрдый, знакомый до боли. Он вытащил его. Это был тот самый узелок. Завязка на нём была завязана знакомым, особым узлом — так вязала Алёна, чтобы не развязалось в дороге.

В груди у него что-то оборвалось и снова встало на место, но уже иначе. Он сжал свёрток в кулаке. Основа первого дома. Память. То, за что она держалась там, на дне.

Шаги на крыльце! Голоса! Гаврила и Марфа возвращались.

Иван в панике оглянулся. Выход через сени был отрезан. Он метнулся к противоположной стене, где стояла большая, резная деревянная кровать Гаврилы Петровича. Под ней была темнота и простор. Не раздумывая, он юркнул под кровать, прижавшись к стене, затаив дыхание. В руке, прижатой к груди, горели два свёртка: один — с тёплым пеплом Яги, другой — с холодным пеплом дома.

Дверь открылась.
— …ну, я же говорю, перегородку нужно ставить капитальную, — звучал весёлый, немного нарочито громкий голос Гаврилы. Он входил первым, явно стараясь заслонить собой вход. — А то сквозняк будет!
— И то правда, — послышался сладкий, но уже без прежней томности голос Марфы. Она вошла следом. — Только уж больно ты сегодня суетливый, кормилец. То в сарай, то про перегородку… Не заболел ли?

Иван под кроватью замер, превратившись в слух и в нюх. Он чувствовал её запах — болотный, медный. Чувствовал, как она прошла по комнате, остановилась почти у самого изголовья кровати.
— Здоровей не бывал! — засмеялся Гаврила. — От счастья, видно, энергией прёт! А ты, Алёнушка, не хочешь ли чайку? Сам поставлю!

Он снова засуетился, загремел посудой, отвлекая её. Иван слышал, как её шаги отошли от кровати к столу. Он медленно, миллиметр за миллиметром, пополз к другому краю кровати, к окну. Между кроватью и стеной была узкая щель. Если просунуться…

— Что это у тебя, батюшка, на кафтане? — вдруг спросила Марфа, и голос её прозвучал слишком близко.
Иван застыл.
— Где? А, это… мазь от Кондрата, для суставов, — быстро соврал Гаврила. — Замарался, видно, когда у него был. Пойду-ка я его сниму, проветрить…

Шаги Гаврилы направились в сени. Иван оказался в горнице наедине с ней. Воздух сгустился, стал тяжёлым и липким. Он видел её ноги в лёгких домотканых туфлях, которые медленно ходили по половицам. Они остановились в центре комнаты.