Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 11. Ночь перед битвой.

Повествование от лица Гаврилы Петровича

Она почуяла что-то. Я видел это по внезапной жёсткости в её плечах, по тому, как её ноздри чуть дрогнули, втягивая воздух в горнице. Как зверь на тропе. Я стоял в дверях сеней, притворяясь расстроенным из-за уроненных кочерги и ведра, и чувствовал, как по спине бежит липкий пот.

— Пахнет чужим, — проговорила она тихо, обводя комнату взглядом, который внезапно утратил всю сладость и стал плоским, анализирующим. — Старым. Печальным. Ты не чувствуешь, Гаврила?

Сердце моё упало куда-то в сапоги. Иван. Он должен был успеть уйти. Но он здесь, в доме. Или только что был. И его отчаяние, его тоска, вшитые в ту самую тряпицу с пеплом, витали в воздухе, как миазмы.

— Чужим? — я сделал удивлённое лицо, шагнул в горницу и с преувеличенной силой втянул носом воздух. — Пахнет… да печкой пахнет, хлебом! И твоими травами, Алёнушка. Больше ничем. Ты, может, устала? Столько хлопот с гостями…

Я подошёл к ней, пытаясь заслонить собой ту сторону комнату, откуда, как мне казалось, шёл этот запах памяти и горя. Хотел взять её за руки, но она отстранилась, и её движение было резким, не алёниным.

— Не устала, — отрезала она. Её глаза, теперь уже откровенно чужие, выискивали что-то в полумраке углов, скользнули под кровать. — Просто… показалось. Голова кружится от твоих новостей да хлопот.

Это была ложь. Мы оба знали, что лжём. Но моя ложь была частью плана, а её — шипом внезапно проснувшейся настороженности. Игра становилась опаснее.

— Тогда тем более — отдых! — настаивал я с напускной заботливостью. — Ложись, поспи. А я… я схожу к Кондрату, насчёт леса для новой перегородки посоветоваться. К вечеру вернусь.

Уйти. Дать ей успокоиться. Дать Ивану время скрыться. Это было единственно верное решение.

Она кивнула, нехотя. Её взгляд всё ещё блуждал по комнате.
— Ступай. Только не задерживайся.

Я вышел, едва сдерживаясь, чтобы не броситься бегом. Лошадь была уже запряжена — я подготовил повозку с утра, на случай быстрого отступления. Я погнал её по дороге к избушке Кондрата.

Иван ждал меня уже там, на завалинке перед домом. Увидев мою повозку, он молча встал и отошёл в сторону, под сень разлапистой ели, где мы могли говорить не на виду. В его руках, крепко сжатые, лежали два мешочка. Увидев меня, он протянул тряпичный свёрток.

— Я нашёл, — сказал он просто. — Основа.

Я взял его. Он был лёгким и холодным. В нём не было магии Бабкиного пепла, от которого веяло силой. От этого веяло пустотой и тоской. И от этого он был, возможно, важнее.

— Она что-то почуяла, — сказал я тихо, оглядываясь, не покажется ли из-за деревьев Кондрат. — Когда ты уходил. Сказала, пахнет чужим, старым.

Иван побледнел ещё больше.
— Она почти нагнулась, чтобы заглянуть под кровать. Если бы ты не уронил…
— Знаю. — Я тяжко вздохнул. — Игра на волоске. Завтра нужно кончать. Всё готово?

Он кивнул, касаясь рукой второго мешочка у своей груди.
— Пепел Яги — здесь. И… я говорил с сестрой. Вернее, она… дала знак. Где искать. Она держится, Гаврила Петрович. Но держится из последних сил. Вода и камень… они тянут вниз. Не только тело. Душу.

В его голосе прозвучала та же леденящая уверенность, что была у Хозяйки Леса. Этот мальчишка побывал по ту сторону обычной жизни. Он знал о вещах, которых я не мог понять до конца.

— Что нужно сделать завтра, кроме пепла? — спросил я. — Ты говорил о жертве. Крови от сердца.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону леса, где таилось озеро.
— Ворон говорил: «Цепь рвётся в слабом звене». Цепь — это колдовство Марфы. Оно держится на жажде и на камне, что тянет сестру. Слабое звено… это она сама. Её жажда. Мы её утолим — цепь ослабнет. Но чтобы разорвать окончательно… — Он поднял на меня глаза. — Нужно разбить камень. Не физически. Его нужно… пересилить. Чем-то более сильным, чем тяжесть и ложь.

— Любовью? — неуверенно произнёс я.
— Памятью, — поправил он. — Правдой. Той, что в этом пепле. И… готовностью её защитить. Отдать за неё что-то настоящее. Не обязательно жизнь. Но что-то, без чего человек не может. Часть себя. Честь. Покой. Будущее. — Он говорил, как заученный урок, и я понимал, что это эхо слов Ворона или Медведя. — Когда ложь столкнётся с правдой, а жадность — с готовностью отдать, камень треснет. Я в это верю.

В его словах была странная, недетская вера. Вера в правила леса, в справедливость магии, которая, в конце концов, должна была встать на сторону правды. Мне, купцу, привыкшему к обману и корысти в человеческих делах, в это верилось с трудом. Но выбора у меня не было. Я мог верить только в это.

— Завтра на рассвете, — сказал я. — Я скажу ей, что нужно совершить обряд благодарности духу озера на рассвете, это важнее. Будет туманно. Это нам на руку. Ты будешь там?

— Я приду раньше, — пообещал Иван. — Спрячусь в старом корыте у воды, под рогожей. Ты дашь знак.

— Шапку сниму, — подтвердил я. — Будь осторожен. Если что-то пойдёт не так… беги. К Кондрату. Живи.

Он кивнул, но по выражению его лица я понял — бежать он не станет. Не в этот раз.

Я потрепал его по плечу и пошёл к избе Кондрата, чтобы создать алиби. Провёл там час, обсуждая цены на лес, пил грубый чай, смеялся над его шутками. Всё это время внутри меня сидел тот самый холодный ком.

Вернувшись домой под вечер, я застал «Алёну» за шитьём. Она была спокойна, даже улыбчива. Но её спокойствие было теперь иного рода — напряжённым, выжидательным, как у кошки у мышиной норы.
— Ну что, лесничий? — спросила она сладко.
— Договорились, — бодро ответил я. — Весной будем рубить. А знаешь, Алёнушка, я тут у Кондрата старину вспомнил. Он говорит, самый сильный обряд — на утренней зорьке, когда ночь с днём встречается. Сила тогда особая. Так что поедем мы к озеру не просто, а на рассвете. Чтобы удача на сто лет вперёд закрепилась!

Она взглянула на меня, и в её глазах мелькнуло что-то острое, быстрое. Расчет.
— На рассвете… Сыро же, батюшка. Туманы.
— Так то и правильно! — воскликнул я. — Жертва должна быть нелёгкой, чтобы духи оценили! Мёду самогонного возьмём, хлеба. Всё как положено.