Сестрица Алёнушка и братец Иванушка

Глава 12. Последний обмен

Повествование от лица Гаврилы Петровича

Дорога к озеру в предрассветной мгле была недолгой, но каждый её миг растягивался в мучительную вечность. Каждый скрип колёс повозки по сухой земле бился в висках тяжёлым стуком. Я правил лошадью, чувствуя на себе её взгляд — холодный, испытующий, будто лезвие, проводящее по моей спине.

Она молчала почти всю дорогу. Это молчание было хуже любых слов. Оно было густым, ядовитым, полным тихого пересчёта и подозрений. Она что-то чуяла. Но её алчность, эта уверенная, сытая жажда обладания, которую я так усердно поил всю неделю, всё ещё перевешивала осторожность. Она верила в свою силу над этим местом и в мою слепоту.

— Сырость от воды, — наконец проговорила она, негромко, и в её голосе не было и тени прежней сладости. — И туман стоит. Нехорошее место для обрядов.

— Самое подходящее, — бодро, через силу, ответил я. — Говорят, в такой мгле мир иной ближе. Духи лучше слышат.

Я рискнул украдкой оглянуться. Её лицо в сером свете зари было похоже на тонкую фарфоровую маску — красивое, но безжизненное. Глаза, прищуренные, светились тусклым, чужим блеском. Она почти перестала притворяться. Из-под личины проступала старая, изъеденная завистью суть.

Мы подъехали к самому берегу. Озеро лежало перед нами, как огромная тарелка из чёрного стекла, края которой терялись в молочном тумане. Воздух здесь был неподвижным и густым, словно ватным. Тишина давила на уши.

Я остановил лошадь, слез и сделал вид, что поправляю сбрую. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в этой мёртвой тишине. Я медленно, будто от духоты, снял шапку и провёл рукой по волосам.

Сигнал подан.

— Ну, выходи, Алёнушка, — сказал я, протягивая ей руку. — Пока заря не разгорелась, совершим, что задумали.

Она молча приняла мою руку. Её пальцы были сухими и холодными. Сойдя с повозки, она отошла на шаг к воде и замерла, вглядываясь в гладь. Вся её поза выражала напряжённое ожидание.

Я вытащил узел с «дарами» — караваем и глиняным горшком мёда.
— Ближе к воде нужно, — пробормотал я, делая шаг вперёд. — Чтобы дошло.

И тут из-за покосившейся лодки, вытащенной на берег, поднялась фигура. Иван. Худой, но прямой как тростинка. В его поднятой руке блестел холщовый мешочек.

Марфа Потаповна вздрогнула и обернулась. Увидев его, она не вскрикнула. Лицо её лишь на мгновение исказила гримаса чистой, немой ярости, а затем стало гладким, но уже другим. Черты поплыли, стали нечёткими, неуловимо меняющимися, как отражение в замутнённой воде. Голос, когда она заговорила, был скрипучим и чужим.

— Так-так… — прошипела она. — Живучий. И птенчик этот… оперился. Что ж. Место выбрано удачно. Для всех.

Она подняла руку, и воздух вокруг неё заколебался, запахло прелой листвой и болотной серой.

— Сейчас! — крикнул Иван. Его голос, звонкий и твёрдый, разрезал тягучий ужас.

Он развязал мешочек и швырнул горсть серого пепла прямо в чёрную воду у своих ног.

Пепел не утонул. Он рассыпался по поверхности мерцающей серебристой плёнкой и вспыхнул холодным, призрачным светом. Вода под ним заволновалась, забурлила, и из глубины, медленно, преодолевая невидимую тяжесть, стал подниматься образ. Женская фигура, прозрачная, как утренний туман, с лицом моей Алёны. Глаза были закрыты, руки сложены на груди. Это была не плоть. Это была сама память, сама тоска, вызванная наружу силой Яги.

Марфа отшатнулась, и из её горла вырвался хриплый, полный ярости звук. Её собственный облик окончательно затрепетал. Черты Алёны стёрлись, и перед нами предстала другая — худая, с острыми чертами лица и глазами цвета тусклой меди. Марфа Потаповна. Настоящая.

— Ты… на дне! — прохрипела она на призрачный образ. — И лежать тебе там!

Но призрак не исчез. Он стал лишь плотнее. Он открыл глаза — пустые, светящиеся — и беззвучно пошевелил губами.

Иван, не теряя ни мгновения, выхватил из-за пазухи второй, тряпичный свёрток.
— Основа первого дома! — крикнул он, и в его голосе звучала непоколебимая сила. — Правда! Ты украла лицо, но не украла это!

Он развязал свёрток и, подбежав к самой кромке воды, туда, где светился призрак сестры, высыпал содержимое — горсть чёрного, холодного пепла их сгоревшего дома, пепла всего, что они потеряли.

Пепел упал не в воду. Он осыпал светящийся образ. И призрак ожил. Пустые глазницы наполнились мукой и узнаванием. Светящиеся руки поднялись к шее, сжимая невидимый камень. Из её беззвучного рта вырвался стон, который мы услышали не ушами, а где-то внутри, в самой кости.

Марфа вскрикнула, схватившись за свою шею. Камень на дне был связан с ней. Боль Алёны жгла и её.

Мой черёд. Я выхватил нож — не оружие, а простой хозяйственный ножик. Я помнил: «Кровь от сердца. Жертва». Я повернулся к призраку Алёны, к тому месту над водой, где она висела.
— Алёна! — крикнул я так, чтобы это услышали и озеро, и небо, и земля под ногами. — Моя вина в том, что не разглядел! Моя слепота впустила змею в наш дом! Я не уберёг тебя! Прости!

Я провёл лезвием по ладони, по той самой, уже затянувшейся царапине. Боль, острая и чистая. Кровь, тёплая и алая, хлынула ручьём. Я не стал её останавливать. Я повернул руку и позволил крови капать прямо в чёрную воду, туда, где был призрак, туда, где на самом дне лежала она.

— Вот моя кровь! Вот моя жертва! Не за прощение — за тебя! За твою свободу! Я отдаю за неё всё своё спокойствие, всю свою прежнюю жизнь! Вернись!

Каждая капля, падая в воду, оставляла на мгновение алое пятно, которое тут же поглощала тьма. Но с каждой каплей призрак Алёны становился… яснее. Твёрже. А Марфа, наоборот, сгибалась, корчась от немой боли, её лицо старилось на глазах.

— Нет! — взвыла она, и это был крик твари, лишаемой добычи. — Это моё! Моё богатство! Мой очаг! Ты не можешь!

Это были её последние слова, полные силы. Потому что в этот миг призрак Алёны, окрепший от крови и памяти, сделал последнее усилие. Он не напал на Марфу. Он повернулся и… шагнул внутрь чёрной глади. Растворился в ней.