Сетература сегодня. Критик - читателю

40. О русском романе замолвите слово (Сара Бергман, «Съевшие яблоко»)

Лет двадцать назад, в какой-то из статей, опубликованных в журнале фантастики «Если», мне встретилось меткое замечание: «Мейнстрим из основного потока давно превратился в тоненький ручеек». Под мейнстримом понималось, конечно, реалистическое направление в литературе. Спорить с этим утверждением едва ли возможно, достаточно взглянуть на полки книжных магазинов, если уж не на контент сетевых литпорталов. А во время учебы на филфаке меня познакомили с теорией, согласно которой литературные направления, родившись на свет, не умирают (как принято считать в отечественном литературоведении, например, конец романтизма у нас обычно привязывают к смерти М. Лермонтова).

Сама я склонна согласиться с данным подходом. Романтические тенденции обнаруживаются в творчестве многих современных авторов (к примеру, ранней М. Семеновой, М. и С. Дяченко), да если приглядеться, то и критический реализм никуда не делся. Как раз об одном из образчиков последнего мне и хотелось бы сегодня поговорить. Речь пойдет о романе Сары Бергман «Съевшие яблоко». Вот уж совсем реализм и совсем критический.

Впрочем, это шутки (да и вопрос в том, насколько уместные), а если говорить всерьез, перед нами драма о привязанности, а именно привязанности детско-родительской. Тема книги из разряда вечных, устареть не может и в то же время остро-актуальна, щемяще болезненна именно для нашего времени. Почему? Потому что жить нам выпало в постиндустриальную эпоху в урбанизированном мире, где общество очень атомизировано. Где разрушена традиционная семья, рождение детей в принципе не имеет особого смысла (много затрат, а выхлопа ноль), а люди, не имея четких ориентиров, зачастую не справляются с ролью родителей.

Рождались ли прежде нежеланные, ненужные дети? Безусловно. Но их в основном или примаривали в младенчестве, или уж воспитывали как могли. В обществе крестьянском, общинном, в том «мiре», о котором писал Лев Толстой, если ребенок был не нужен матери, его подхватывала бабушка, незамужняя тетка, старшая сестра – или все они вместе, потому что жили огромными, по современным понятиям, семьями. И ребенок рос – и социализировался. Он всегда был при ком-то, он почти никогда не оставался один. Нам трудно представить себе жизнь в этой скученности, но, наверное, люди, привыкшие к ней, мало ее замечали. В тесноте, да не в обиде. В «Записках из Мертвого дома» Ф. М. Достоевский рассказывает, что крестьяне переносили каторгу и казарменный строй жизни несравнимо легче дворян. И это естественно. Многие дома не имели того, что в неволе.

Но крестьянская община давно разрушена, а следом разрушена традиционная семья. Современный городской человек живет совершенно иначе. Он круглый год ходит на работу, причем, как правило, работает и отец, и мать, детей видит по вечерам и выходным дням. Большую часть времени они проводят в казенных учреждениях. Родственники из старшего поколения, а тем более дяди и тети, с которыми раньше часто жили одним домом, обычно где-то на периферии.

Роман «Съевшие яблоко» Сары Бергман – это роман о кризисе института семьи. О том страшном, что происходит с детьми в городском, высокобюрократизированном мире. Где очень многое стало лучше по сравнению со временами, в которые творили Лев Толстой и Достоевский, а что-то – гораздо хуже. Я думаю, проблемы детского одиночества в крестьянских семьях просто не могло быть. Сам уклад жизни не мог допустить ее появления.

Как свидетельствует аннотация, это роман «о детях нужных и ненужных». Эпиграф из «Братьев Карамазовых» к первой части задает тон всему произведению: «..большие съели яблоко и познали добро и зло и стали «яко бози». Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели и пока ни в чем не виноваты. Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко. Любишь ты деток, Алеша?»

Итак, о детях. В «маленьком, нищем и повально-пьющем городке» случается преступление. Зарезана сожителем «курва» и «алкашка» Анна, у которой имеется двое детей – тринадцатилетняя Лиза и трехлетний Ян. Прибывший на поминки дальний родственник, московский профессор, поддавшись порыву, решает забрать к себе сирот. Так закладывается главный конфликт романа – социальный. Дети из «неблагополучной семьи», из «пьющей провинции», оказываются в Москве, в приличном доме, приличной школе (девочка) и детском саду (мальчик). Ясно, что подобная ситуация не может разрешится легко.

Признаюсь, при чтении у меня сложилось впечатление, что роман написан интеллигентом, вероятно, потомственным, который «пролетариат» не любит и, конечно, не понимает. «Простые люди» в книге совершенно отвратительны и как-то безлики, от многочисленной «родни» на поминках до технички-«каппы» в школе. Никто из них не вызывает ни малейшего сочувствия или симпатии. При этом сам текст сделан необычайно мощно, зримо, масштабно. Он как-то даже восхищает и придавливает, ощущение такое, что на тебя рушится какая-то глыба, чуть-чуть – и задохнешься, погибнешь под этой величественной стеной. Одним словом, дарование автора поражает (в данном случае я не иронизирую).

Эпизод с поминками и дележом оставшейся от покойной квартиры (которая ей не принадлежала) напоминает аналогичную сцену с разделом избы в «Матренином дворе» А. И. Солженицына. Судьба детей никого не интересует, волнует лишь наследство. Когда профессор решает их забрать, все испытывают только облегчение и радость.

Как и следовало ожидать, адаптация не проходит легко. С самого начала все идет не так, как представлялось Денису Матвеевичу: мальчик пачкает грязной ладошкой обои, девочка, не спросившись, идет гулять. Детали у Сары Бергман даются почти по-чеховски тонко. Комната, предназначенная для детей, кажется просто непригодной для жизни. Свернутые рулоном матрасы на кроватях, казарменная, стерильная обстановка. Сара Бергман почти всегда описывает декорации так, что узнаешь и видишь (за некоторыми исключениями, о которых будет сказано позднее).