Северная игра

Глава 1 : Доброе утро. Это война

В среду в десять утра у меня в кабинете царствовала тишина.

Декорации, если что. Меня зовут Ева Корецкая, двадцать семь лет, через четыре месяца двадцать восемь, и нет, мы этот факт не обсуждаем. У меня собственное PR-агентство в центре Москвы. Двенадцать сотрудников, угловой офис на четвёртом этаже одного из купеческих домов на Никитской. Окно на церковь. Потолки четыре метра. Лепнина девятнадцатого века, которую я сама раскопала под советским потолком два года назад и за которую теперь делаю Алине ежеквартальный выговор, чтобы пыль не оседала.

Десять утра среды — это мой час тишины. Я в эту минуту обычно сижу за столом, пью второй кофе и просматриваю отчёт, который Алина оставляет с вечера, и в котором я, как правило, нахожу две ошибки, одну стилистическую и одну фактическую. Это нормальный показатель. Алина у меня учится.

В эту среду в десять утра у меня зазвонил рабочий телефон.

Не мой личный. Личный сейчас в сумке в режиме «не беспокоить», я в этом режиме держу его примерно сутки в неделю, чтобы у моей мамы в Питере и у моей лучшей подруги в Москве сохранялось ощущение, что я нормальный человек и иногда отдыхаю. Я это ощущение в них поддерживаю. На самом деле «не беспокоить» означает, что я в эти сутки работаю.

Рабочий — городской, через секретариат. Если он звонит в среду в десять, значит, что-то срочное. Не мирового масштаба. Моего внутреннего.

Я подняла трубку.

— Корецкая.

— Ева Геннадьевна?

— Слушаю.

— Юлия Калинина, секретариат холдинга «Северный». Не отвлекаю?

Я не уронила чашку с кофе.

За двадцать семь лет жизни я выработала один полезный навык — мышцу под названием «не ронять важные предметы в неудобных ситуациях». В эту секунду эта мышца была единственной живой клеткой в моём теле.

Я очень спокойно сделала глоток.

— Юлия, добрый день. Чем могу быть полезна?

— Ева Геннадьевна. Совет учредителей в эту пятницу планирует запустить большую PR-кампанию по нашему новому продукту в финтех-сегменте. Бюджет серьёзный. Список потенциальных подрядчиков короткий. Ваше агентство в этом списке. Ваше агентство — приоритетный кандидат. Учредители хотели бы видеть вас лично в эту пятницу в одиннадцать ноль ноль в нашем офисе в Сити. Презентация концепции с нашей стороны, обсуждение условий с обеих сторон. Если вы согласны участвовать в тендере, я вам сейчас передам входной пакет в почту.

Молчание.

В этом молчании, для протокола, у меня в голове успело произойти примерно следующее.

* * *

Шесть месяцев назад.

Май. Поздняя весна. Тёплая суббота. Загородный дом Светловых, родителей Полины.

Я сижу за их семейным столом, в брючном костюме, в красной помаде, и не смотрю на одного конкретного мужчину. Этот мужчина — Кирилл Беляев. Я с ним сорок минут за этим столом сижу и за эти сорок минут посмотрела на него ровно ноль раз. Не потому, что не вижу. Вижу всеми клетками кожи. Не смотрю — потому что у нас с ним идёт личная, очень тонкая, очень профессионально отрепетированная война, в которой главное правило: не сдавайся первой.

В какой-то момент Кирилл налил мне вино.

Я, не глядя, взяла свой собственный бокал.

Кирилл — впервые за наш короткий совместный анамнез — заговорил со мной не на публику. Он очень тихо, очень низко, чтобы за столом никто не услышал кроме меня, сказал одну фразу:

— Ева. Мы с тобой так и не поговорили про ноябрь.

Скорее, не про ноябрь, а про ту самую фотографию из его телефона, на которой я якобы лежу в его кровати, в одной футболке, с открытым ртом, спящая.

Я в эту секунду — за столом моих почти-родственников, у мамы Полины Светловой по правую руку, у Артёма Северова через стол, у Полины моей лучшей подруги в полутора метрах — захотела провалиться сквозь паркет.

Не из стыда.

Из ярости.

Из того особого её вида, который возникает у женщины, когда мужчина в публичном месте, в момент, в котором она этого никак не ожидала, поднимает к ней личную тему, на которую у неё нет права не ответить.

Я очень спокойно (читай, по-опасному зловеще) пообещала: «У тебя на удаление этой фотографии — одна неделя. После — я объявляю войну. С моими ресурсами. Профессионально и без личных эмоций».

Это была моя угроза. Официальная.

Кирилл засмеялся. В нашей с ним системе общения он не сдавался никогда. Он мне на это сказал: «Ева. Я фотографию не удалю. Жду ту неделю с интересом».

Я в эту секунду за столом Светловых поняла одну вещь.

Это была не угроза. Это было объявление войны.

Была ещё одна фраза. Уже на выходе. Я её сказала Кириллу на ухо. Здесь повторять не буду. Я тогда сама не поняла, зачем её сказала.

* * *

Прошло шесть месяцев.

За эти шесть месяцев я с Кириллом не разговаривала, не виделась, не пересекалась в общих компаниях. Мы оба этого избегали с тем особым профессионализмом, на который способны только двое взрослых людей, у которых есть, что друг от друга прятать.

За эти шесть месяцев Кирилл фотографию не удалил.

Я знаю. Я просила одного знакомого аналитика (Ваня, не задавай вопросов) проверить кое-что в его публичных каналах. Кирилл, для протокола, в эти шесть месяцев свой телефон не менял. Тот же номер, тот же провайдер, тот же резервный архив на тех же серверах, у которого я через одного не очень законного посредника могла бы, теоретически, узнать, есть ли там одна конкретная фотография.

Я этого посредника не нанимала.

Я не из тех, кто решает дела через серый интернет. У меня взрослое агентство, легальные методы, репутация острая, как лезвие.

Я предпочитаю войну в открытую.

Просто Кирилл за эти шесть месяцев не дал мне повода её начать.

До этого утра.

* * *

Юлия в трубке профессионально ждала моего ответа.

Я профессионально откашлялась.

— Юлия. Я с удовольствием подъеду в пятницу в одиннадцать. Передавайте пакет на почту. В течение часа дам ответ по составу нашей команды.