Северная печать

Глава 6

Мы в пути уже четвертый день. Четвертый бесконечный, однообразный, оглушающий своей тоской день. Я перестала считать деревья за окном — все эти чахлые сосны и искривленные березы с серыми лишайниками слились в одно сплошное, унылое пятно. Перестала удивляться странным, мохнатым птицам в небе и редким проезжим на утоптанных дорогах. Даже тряска кареты стала частью меня, фоновым гулом, под который я проваливалась в короткие, тревожные дрёмы.

Сначала я молчала, уткнувшись в угол и пытаясь осмыслить весь этот кошмар. Но сегодня, во время очередного привала, когда кучер Генрих (я наконец-то узнала его имя) поил лошадей из ручья, я не выдержала и вылезла из своего деревянного узилища.

— Далеко еще? — спросила я, прислонившись к колесу и с наслаждением выпрямляя затекшую спину. Вопрос был риторическим, от безысходности.

— До заставы дня два, миледи, — как всегда, кратко и без эмоций ответил он, не глядя на меня. — Потом уже Северные земли. Сворачивать будем на восток, к Вороньему ущелью.

— Говорили, там всегда зима, — пробормотала я, больше сама к себе, вспоминая слова Лоретты.

Генрих наконец повернулся ко мне. Его обветренное лицо выражало неподдельное недоумение.
— Так и есть. Земля не оттаивает, снег по пояс, да ветра такие, что душу вышибают. — Он помолчал, разглядывая мою городскую, уже изрядно потертую шерстяную накидку. — Вы уж простите за бестактность, миледи, но я не пойму... зачем вам туда? Барыне такой, как вы... там делать нечего. Там и мужчина-то не каждый выдержит.

Его простой, прямой вопрос повис в морозном воздухе, ударив меня с новой силой. Паника, холодная и знакомая, сжала горло. Что я могла ему ответить? «Знаете, Генрих, я из другого мира, меня сюда занесло по ошибке, а мой местный «муж» от меня избавился, и теперь мне некуда деваться»?

Я сглотнула комок в горле и отвела взгляд, делая вид, что рассматриваю оголенные ветви ив над ручьем.
— Дела, — с трудом выдавила я, и голос мой прозвучал хрипло. — Семейные дела.

Он что-то хмыкнул — то ли не поверил, то ли пожалел дуру, которая сама лезет в пасть ко льву, — и снова принялся за упряжь.

Я забралась обратно в карету, и с новой силой накатила волна отчаяния. «И угораздило же меня, — с горькой иронией подумала я, глядя на проплывающие мимо сугробы. — Попасть в чужой мир — это еще полбеды. Так еще и оказаться здесь абсолютно никому не нужной. Без денег, без связей, без малейшего понимания, как тут все устроено. И ехать в какое-то ледяное пекло, в разваливающуюся хибару, потому что больше просто некуда. Вот повезло, так повезло».

Мы снова тронулись. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить навязчивую мысль: а что, если «Северный Ворон» — это не конец пути, а просто красивое название для моей могилы?

Последние лучи солнца, жидкие и холодные, цеплялись за макушки елей, окрашивая снег не в золото, а в грязновато-синие, почти лиловые тона. Тени между деревьями сгущались, становясь черными и бездонными, как провалы в иномир. Лес по краям дороги сомкнулся в непроходимую чащу; вековые сосны и ели встали сплошной частоколом, а их голые, скрюченные ветви сплелись над головой в колючий свод, сквозь который едва проглядывало бледное, пустое небо.

— Держитесь, миледи! — прокричал Генрих, его голос едва пробивался сквозь завывание ветра, бившего в лицо ледяными иглами. — Проедем этот проклятый лес — и там будет «Ведьмина застава», таверна. Там и заночуем, отогреемся!

Я с тоской представила себе тусклый свет очага, дымный, но теплый воздух, пусть даже жесткую лежанку под засаленным одеялом. Эта мысль была единственным лучом в наступающей тьме. Но вдруг Генрих резко и коротко вскрикнул, я услышала отчаянный лязг тормозов, и карету дернуло так, что меня швырнуло на противоположную стенку. Сердце провалилось куда-то в бездну, оставив в груди ледяную пустоту.

— Что? Что случилось? — сорванным шепотом выдохнула я, откинув кожаную шторку окошка.

Ответ пришел незамедлительно, обрушившись кошмаром. Из-за темных стволов, бесшумные, как призраки, вышли несколько фигур. Пятеро. Одеты они были в лохмотья, поверх которых были накинуты грязные тулупы и звериные шкуры. Лица скрывали грязные черные повязки, оставляя на виду лишь сверкающие в полумраке глаза, полные хищной жадности. В их руках, одетых в рваные рукавицы, блестели зазубренные ножи, а самый крупный, с медвежьей походкой, опирался на тяжелую, утыканную гвоздями дубину. Воздух, только что наполненный лишь свистом ветра и скрипом полозьев, вдруг зарядился диким, первобытным страхом, густым и приторным, как запах крови.

— Привет, друзьяшки! — просипел тот, что с дубиной, его голос был хриплым, как скрежет камней. Он подошел вплотную к облучку, где сидел Генрих. — Куда путь держите такой поздней порою? Не подвезете ли путников?

Генрих сидел неподвижно, его спина выпрямилась.
— Денег нету, — угрюмо, но твердо буркнул он. — Проезжайте своей дорогой.

— А мы посмотрим! — весело, с неприятной, показной удалью крикнул другой, помоложе, и рванулся к моей дверце, схватившись за ручку.

Что произошло дальше, врезалось в память как серия ослепительных и ужасных вспышек. Генрих резко вскочил, пытаясь заслонить меня, и что-то крикнул — возможно, «беги!». Но в тот же миг дубина в руках главаря описала короткую, страшную дугу. Раздался звук, от которого застыла кровь, — короткий, похожий на то, как ломают сырую ветку. Генрих не вскрикнул. Он просто странно обмяк, и беззвучно сполз с облучка, тяжело шлепнувшись на утрамбованный снег.

У меня во рту стало сухо и горько. В ушах зазвенела оглушительная, давящая тишина, сквозь которую доносилось лишь учащенное, свистящее дыхание. Я не кричала. Во мне что-то щелкнуло, и мое тело, повинуясь древнему, слепому инстинкту, двинулось само. Пока один из негодяев уже рылся в карманах бездыханного Генриха, а двое других с диким гиканьем принялись швырять на снег мои сундуки, я, не дыша, откинула противоположную дверцу и вывалилась в глубокий, холодный сугроб.