Северная печать

Глава 8

Каждый шаг давался с таким трудом, будто я тащила на себе всю тяжесть этого бесконечного леса. Ноги были ватными, почти нечувствительными, и я то и дело спотыкалась, падая в снег. Подниматься становилось все труднее. В голове гудел какой-то белый шум, смешанный с навязчивым, трусливым шепотом: «Останься. Ляг и усни. Просто усни».

Но что-то внутри, какой-то последний, упрямый уголок души, отказывался сдаваться. «Нет! — рычала я сама на себя, с трудом поднимаясь с колен. — Иди!»

Я нашла на снегу почти прямую, крепкую ветку, толщиной с мою руку. Она стала моим посохом, моим третьей ногой, моим единственным спутником. Опираясь на нее, я могла делать хоть какие-то жалкие шаги вперед.

— Вот видишь, — хрипела я, обращаясь к пустоте, — Еще немного. Совсем чуть-чуть. Обещаю. Скоро дойдем.

Кому я обещала? Себе? Богу этого леса? Призраку Генриха? Не знаю. Но это слово — «скоро» — стало новой мантрой, заменявшей мне пищу и тепло.

В очередной раз, когда силы окончательно покинули меня, я рухнула на колени у старой, полузасыпанной снегом ели. Я сидела, тяжело дыша, и вдруг сквозь свист в ушах различила другой звук — отчаянный, тревожный. Неподалеку, за стеной колючего кустарника, слышалось яростное шуршание, резкие взмахи крыльев и тихое, хищное рычание.

Любопытство — или тот самый инстинкт, что заставил меня бежать от разбойников, — заставил меня подползти ближе. Я раздвинула покрытые инеем ветки, и дыхание мое застряло в горле.

На маленькой поляне, залитой багровым светом угасающего дня, разворачивалась драма. На снегу, беспомощно хлопая одним здоровым крылом, билась крупная сова с белоснежными перьями. А над ней, ловко уворачиваясь от ударов, танцевала рыжая лисица. Она была быстра, изящна и смертельно опасна. В следующий миг лиса сделала точный выпад, и ее острые зубы впились в основание крыла птицы. Раздался отчаянный, не птичий, а почти человеческий крик, и алая кровь яркими брызгами окрасила белый снег.

Я не думала. Во мне не было ни героизма, ни отваги. Во мне было только одно — слепая, ярая жалость. Жалость к этой птице, такой же беспомощной и обреченной, как и я. Мы были сестрами по несчастью в этом ледяном аду.

С рыком, которого я сама от себя не ожидала, я вскочила, сжимая в руке свою палку-посох. Я не целилась, не рассчитывала удар. Я просто изо всех сил, с ненавистью ко всему этому миру, ко льду, к голоду, к лисе, обрушила палку на ее рыжий бок.

Удар получился тупым и тяжелым. Лиса отлетела в сторону, жалобно взвизгнула, дернулась несколько раз и затихла, ее хищный огонек в глазах погас.

Я стояла, тяжело дыша, дрожа от выброса адреналина. Сова, вырвавшись, отползла от меня и снова попыталась взлететь, но ее второе крыло безжизненно волочилось по снегу, оставляя кровавый след. Она была обречена.

И тогда она повернула ко мне свою большую, лицевую часть головы. Ее огромные, круглые глаза, цвета жидкого золота, смотрели на меня не с благодарностью, а с бездонной, древней скорбью. Она понимала. Понимала, что я — еще одна угроза, больше и страшнее лисы. Она зажмурилась, плотно сомкнув веки, и замерла, поджав уцелевшие перья. Ее поза была криком о пощаде, молчаливой мольбой о быстром и милосердном конце. Она ждала, что я сейчас добью ее. Как добила лису.

Я стояла над ней, все еще сжимая в руке окровавленную палку, и смотрела на эту прекрасную, искалеченную птицу. Ее оперение было удивительным — белоснежным, как первый зимний снег, с темными, будто угольными пятнами. И этот окровавленный, перебитый комок, что когда-то было сильным крылом... Жалость, острая и пронзительная, сменила дикий гнев, и по щеке скатилась предательская слеза. Мне стало стыдно. Стыдно за свою ярость, за этот лес, за весь этот жестокий мир.

— Ты такая же бедная, как и я, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и неслышно в зимней тишине. — Такая же одинокая и никому не нужная.

Сова, услышав мой шепот, неверяще приоткрыла один огромный, янтарный глаз, а затем и второй. В них не было уже той готовности к смерти, лишь настороженное, животное любопытство. Она смотрела на сумасшедшую женщину, которая только что убила ее обидчика, а теперь плакала над ней.

Ноги окончательно подкосились, и я грузно опустилась на снег напротив нее, не в силах больше стоять. Усталость накатила такой тяжелой волной, что даже дышать было трудно.

— Не бойся, — сказала я, утирая лицо рукавом. — Я не убью тебя. Не для этого я тебя спасала. — Я горько усмехнулась. — Вот только толку-то от этого мало. Что ты можешь с перебитыми крыльями? Не я, так волк, или другая лиса... Хищников в этом лесу хватает.

Сова, словно поняв мои слова, опустила свою круглую голову, уткнув клюв в перья на груди. Она и сама это прекрасно понимала. Ее поза выражала такую безысходную скорбь, что у меня снова сжалось сердце.

Чтобы отвлечься, я стала осматривать поляну. И тут мой взгляд упал на темный комок, лежавший в нескольких шагах у старой ели. Я присмотрелась, и глаза неверяще расширились. Это был плащ. Не простой, а добротный, кожаный, с толстой подкладкой из теплого, серого меха. Он лежал на снегу, будто его кто-то сбросил с плеч, а вокруг — ни души.

— Эй! — слабо крикнула я, озираясь. — Где твой хозяин?

В ответ — лишь шелест ветвей. Сова, конечно, мне не ответила, лишь повернула голову почти на 180 градусов, следя за мной своими невероятными глазами.

Собрав остатки сил, я поднялась и подошла к плащу. Он был тяжелым, влажным от снега, но таким прочным и надежным на ощупь. Подняв его, я ахнула: из свертка выпал небольшой, в простом кожаном чехле нож, и кожаный же мешочек, туго набитый.

— Люди! — снова, уже громче, крикнула я в окружающую чащу. Голос мой безнадежно затерялся среди деревьев. — Ну и где вы все?!

Дрожащими от холода и волнения пальцами я развязала шнурок на мешочке. Внутри лежала горсть странных монет, знакомое по прочитанным книгам огниво с кремнем и трутом, и аккуратно свернутая, мягкая хлопковая рубашка.