Северная печать

Глава 15

В нашем номере стоял густой, смолистый запах старой сосны и растопленного воска — пахло уютом, покоем и какой-то вневременной, древесной мудростью. Я только что закончила перевязывать Проше крыло, аккуратно закрепляя последний узел на свежей, чистой повязке. Эльф, Ароун, удалился в соседнюю комнату, бросив на прощание небрежное «пока отдохну», но почему-то твердо решил сопровождать нас до самых ворот города. Его странная, немного отстраненная забота — то ли рыцарская услуга, то ли исполнение какого-то древнего долга — одновременно согревала душу и настораживала.

Я устроилась на краю прочной деревянной кровати и взглянула на свою пернатую спутницу. Проша, закончив свою часть работы, деловито щелкала клювом, проверяя прочность новой перевязки и приводя в порядок взъерошенные перышки вокруг нее.

— Знаешь, — начала я задумчиво, глядя на ее отражение в темном оконном стекле, — а ведь Ароун, может, и прав. — Сова тут же замерла, прекратила свои птичьи манипуляции и уставилась на меня своими огромными, бездонными глазами, в которых плясали отблески единственной свечи. — С таким сокровищем, как наш браслет, — я инстинктивно, почти бессознательно коснулась плаща, висевшего на спинке стула, в подкладке которого был спрятан наш тайник, — мы могли бы купить себе маленький, но уютный домик. Где-нибудь на юге, говорят, здесь есть земли, где тепло, где не бывает этого вечного, пронизывающего снега и ледяного ветра, что свистит за стеной. Мы бы жили там тихо и спокойно. Грелись на солнышке у своего порога. Зачем нам тогда лезть в самую чащу, в этот Северный Утес, где, если верить слухам, одни лишь лютые морозы, бесконечные опасности и чужие, недружелюбные люди?

Я говорила тихо, выкладывая наружу свои самые сокровенные, робкие, почти детские надежды на простую, ясную и безопасную жизнь. Но еще до того, как я закончила свою речь, по Проше было все абсолютно ясно. Она вся напряглась, ее перья слегка, но заметно взъерошились, создавая иллюзию, что она стала больше, а голова откинулась назад в немом, но абсолютно категоричном и решительном протесте. Она не издала ни единого звука, но весь ее вид, каждая линия ее тела кричали: «Нет! Ни за что!»

Я смотрела на нее — на это упрямое, гордое, загадочное существо, которое уже не раз вытаскивало меня из самых отчаянных ситуаций. Она была моим единственным настоящим другом и проводником в этом странном мире, и ее молчаливая, но железная воля снова и снова оказывалась сильнее всех моих собственных страхов и сомнений.

— Ладно, ладно, — сдалась я наконец, тяжело вздохнув и опуская плечи. Я не стала подниматься с кровати, а, наоборот, откинулась на подушки. — Не смотри на меня так, будто я предлагаю совершить величайшее преступление. Поедем. Раз уж ты так непреклонна. — Я потянула одеяло, намереваясь устроиться поудобнее. — Но уж если влипнем в какую-нибудь переделку, помни — вся ответственность ложится исключительно на твои пернатые плечи. Договорились?

Проша удовлетворенно, почти торжествующе щелкнула клювом. Но вместо того чтобы направляться к двери, она смешно перевалилась к своему гнезду из скомканного пледа в ногах кровати, устроилась в нем поудобнее и прикрыла глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен, а сейчас — время заслуженного отдыха. Наш путь продолжится утром.

Меня разбудил настойчивый, но негромкий стук, словно кто-то бил костяшками пальцев по дереву, отмеряя нетерпеливый ритм. Я с трудом открыла глаза, отяжелевшие от недавнего глубокого сна. В комнате царил предрассветный полумрак, и сквозь заиндевевшее стекло окна было видно, как небо на востоке лишь чуть посветлело до свинцово-серого оттенка, без единого намека на солнце. С трудом поднявшись с кровати, я подошла к окну и протерла стекло. На улице только-только светало, окрашивая снег в холодные, сиреневато-сизые тона, и в воздухе висела морозная дымка.

— Войдите, — прошептала я, с силой протирая лицо ладонями, пытаясь стряхнуть остатки сна.

Дверь бесшумно открылась, и в проеме, подобно изящной тени, возник Ароун. Он был уже полностью собран для дороги: его длинный плащ был аккуратно застегнут, а серебристые волосы, обычно свободно ниспадавшие на плечи, были убраны. В его прямой, невозмутимой позе читалась собранность и легкая, едва уловимая торопливость, словно он слышал тиканье невидимых часов.

— Едим и едем, — коротко бросил он, его голос был ровным и не допускающим возражений. Он не предлагал вариантов, не спрашивал, выспалась ли я, и не ждал моего ответа. Сказав это, он так же бесшумно развернулся и растворился в полумраке коридора.

Мы завтракали в том же зале, где ужинали накануне, в полном, гнетущем молчании. Даже Проша, обычно такая шумная и общительная, на этот раз лишь тихо и методично клевала свою порцию мелко нарезанного мяса, ее огромные, круглые глаза были необычно серьезны и внимательны, словно она прислушивалась к чему-то, недоступному нашему слуху. Атмосфера в низкой бревенчатой комнате была настолько напряженной, что казалось, будто воздух наполнился статическим электричеством, предвещающим близкую грозу.

Покончив с едой, Ароун так же молча, без лишних слов и объяснений, нанял легкую карету, и мы тронулись в путь, оставив уютное «Преддверие» позади. Дорога вилась все дальше и дальше, уводя нас все глубже в самую чащу векового леса. Деревья здесь смыкались плотным частоколом, их могучие ветви, покрытые толстым слоем инея, образовывали над нами сплошной, почти непроницаемый свод, сквозь который лишь местами пробивались тусклые, рассеянные лучи света.

Мы ехали в гнетущей, звенящей тишине, нарушаемой лишь скрипом полозьев и мерным топотом копыт. Сегодня молчал даже обычно немногословный Ароун, не говоря уже о Проше. Она сидела, прижавшись ко мне своим теплым телом, и ее необычная, тревожная подавленность заставляла мое сердце биться чаще и предательски сжиматься от дурного предчувствия. Казалось, сама природа вокруг нас затаила дыхание в напряженном ожидании чего-то неминуемого.

И это неминуемое случилось, когда солнце уже начало медленно клониться к зениту. Сперва до нас донесся отдаленный, грубый и пьяный смех, а затем — резкие, требовательные крики, прорезавшие морозную тишину. Карета резко, со скрежетом замерла. Проша мгновенно встрепенулась, как от удара током, и, встав на мощные лапы, высунула голову в окошко, ее перья на затылке и вокруг лицевого диска встали дыбом, придавая ей еще более грозный вид. Я, дрожа от внезапно нахлынувшего страха, последовала ее примеру.